Шествие открывали три жандарма, одетые в белые шаровары и куртки; за ними два офицера, потом два каваса с булавами; Его Высочество в стрелковой шапке, высоких сапогах, шароварах, красной рубахе и сереньком пальто; наконец, мы, на разнокалиберных и разнооседланных лошадках, с тремя новыми кавалеристами, в лице художника и двух профессоров. Дорога шла песчаною береговою равниной, которая имела верст пять или шесть ширины, считая от моря до горного кряжа. Сначала мы ехали по вымощенной плитами улице с базаром, мимо садов и огородов, усаженных овощами, фиговыми, лимонными и тутовыми деревьями; потом полями сахарного тростника и хлопчатобумажника, до небольшой речки со сводчатым мостом древнегреческой постройки и, наконец, выехали на песчаную дорогу, которая, извиваясь, то приближалась, то удалялась от берега. Не обращая внимания на горы, на первый взгляд дорога, казалась знакомою: та же волна тихо взбегала на прибрежный песок и, раскатившись, быстро уходила в море, производя однообразный шум прибоя; те же кустарники, ямы, бугры с выжженною солнцем травой и поля убранной пшеницы, как будто едешь где-нибудь по Финскому заливу.
Но вглядываясь внимательнее, замечаешь, что море немного посинее; вереск обратился в мирту с беленькими цветочками; тальник и ивняк – в олеандр и рододендроны, можжевельник – в веймутову сосну с длинными иглами, скромная осока в растение с толстым стеблем и широкими как тесак листьями, наконец, лавендулы, терновник и мастиковое дерево собрались в обширные клумбы. По сторонам дороги встречались стада буйволов, коз, молодых верблюдов и осликов; два раза подымались, недалеко от нас, каменные куропатки, а из кустов вспархивали наши прелестные перелетные пташки. На обратном пути нам встретились ехавшие из города с базара, арабы в белых одеждах с навьюченными верблюдами.
Между тем, растянувшись по дороге, обгоняя друг друга и потешаясь над неопытными всадниками, мы мало-помалу собрались около развалин. Вот все, что сохранилось от города: высокий холм – вероятно, акрополь, – беспорядочно сгрудившиеся и обросшие кустарником камни и ряд из 39 прекрасно сохранившихся коринфских колонн, параллельно с которыми идет след водопровода. Еще в двух местах видны остатки кладбища с несколькими саркофагами, почти заваленными землей.
Один из них раскопали при Его Высочестве и нашли какие-то косточки, черепки, рассыпавшиеся от прикосновения, и маленькую лампочку.
По всему видно, что тут уже рылись: верхняя гранитная плита была сдвинута, а в самой могиле лежала земля, камни и черепки.
Так как лошади у нас были не равны ходом, то, не ожидая результатов раскопки, многие из нас двинулись в обратный путь и к часу собрались на пароход, который вечером бросил якорь в закрытой горами бухте Александретты.
Ночью стали грузить уголь, с утра выгружать товары.
В Александретте мы не ездили на берег, потому что в этом гнезде лихорадок нечего смотреть. С борта я насчитал четырнадцать каменных домов с черепицами, кругом их – лачужки и шалаши, на берегу две груды каменного угля, отдыхающий караван верблюдов и несколько гарцующих по зеленой лужайке всадников. Эти дома и лачужки окружены, вплоть до самых гор, болотами, которые славятся своими злокачественными лихорадками.
Александретта имеет значение как порт транзитной торговли Алеппо и Багдада. Все население, из 1153 душ, исключительно занято службой около приходящих на рейд судов.
Пред нашим отходом пришел срочный пароход Русского Общества, и к нам на борт привезли ветку бананов; плоды эти так ароматны, вместе с тем приторны, что надо привыкнуть, чтоб их есть. Я с удовольствием съел только два. Потом их нередко подавали к столу, но из нас к ним мало кто прикасался.
В 12 часов, кончив выгрузку, пошли в Латакию.
Тем временем мы занялись укладкою вещей, отбирая все необходимое для путешествия по Сирии и Палестине; остальное отправлялось в Яффу.
Пароход идет вдоль берега, по выдающимся мысам. Когда мы приближаемся к берегу, то можно различить леса на горах; селений почти не видно; горы скалисты, преимущественно серовато-красного цвета. Мыс Хинзар вдается широким, щетинистым хребтом в море, верхушка его покрыта облаками, которые скользят, клубятся, тонко расстилаются и, прикасаясь к нагретым покатостям горы, исчезают.
Нагревание во время дня и охлаждение после заката до того сильны, что производят постоянные береговые ветры, которые, разводя встречную морскому течению зыбь, производят очень неприятную качку, а при сильных ветрах делают стоянку в этих портах даже невозможною.
За Хинзаром начинается Антиохийский залив.
Закат солнца… Быстрое наступление ночи… Луна в полном блеске… Мерцающий маяк… Огоньки на берегу… Медленный ход… и, наконец, стук цепей от спущенного якоря пред Латакиею.
В Латакии мы стояли недолго и, сдав товар, ушли в Триполи, где простояли ночь, а с рассветом занялись нагрузкой и в 7 часов утра пошли в Бейрут.
Триполи схож с предыдущими портами, только немного больше и окружен красивыми окрестностями с садами, плоды которых преимущественно отправляются в Одессу.
Здесь же производят шелковые кушаки и шарфы, которые расходятся по всей Сирии и Палестине. Я заплатил за шарф в шесть аршин длины, при и 1½ ширины, 50 франков. Он употребляется как набрюшник и необходим на Востоке для предохранения от простуды желудка, подверженного в этом климате всевозможным болезням.
На сорок миль вдоль берега Триполи находятся самые лучшие ловли губок. Жители с десятилетнего возраста приучаются нырять и, со временем, достигают того, что остаются под водою от пяти до семи минут.
Губки растут на различной глубине, не превышающей однако 25–30 брасов. Водолаз опускается на дно с помощью веревки, на конце которой привязана мраморная плита; когда он устанет, то дергает за нее, и его вытаскивают. Во время поисков губок он подвергается двум страшным опасностям: во-первых, удаляясь, потерять веревку и оттого погибнуть, потому что сам водолаз подняться со дна не может; во-вторых, ему приходится выдерживать нередко нападение акулы. Последствием этого промысла является слабость груди, чахотка и ежегодно несколько жертв моря. Выгоды же получают купцы и хозяева, снаряжающие суда и лодки, с которых производится ловля.
Между тем плавание наше приближается к концу, и мы скоро достигнем Бейрута. Море все так же тихо, как и при отплытии из Константинополя; переезд этот совершен при замечательно благоприятных условиях.
Капитан Гаврешов говорил, что ему за три года случилось только два раза иметь такую погоду во весь рейс. Бывают тихие погоды, но где-нибудь между Смирною и Хиосом, или Родосом и Мерсиною, словом где-нибудь да покачает.
