Люди готовы платить за хорошие школы. Мы видим это хотя бы по тому, что цены на дома в районах, где есть школы с хорошей репутацией, выше. Нерыночная система, отдающая предпочтение местным детям, переправляет деньги, которые родители готовы платить за хорошие школы, в карманы владельцев недвижимости рядом с такими школами. Это едва ли это разумно. В рыночной системе эти деньги просто пошли бы на оплату более качественных школ.
Сигнальная функция цен
Цены выполняют не одну функцию, а две. В рыночной системе цена — это способ решить, кому достанется ограниченное предложение школ: в лучшие школы отправят детей те, кто больше заплатят. Возникнет не очень комфортная ситуация, которую как раз и призвана предотвратить система государственного образования. Но цены также сигнализируют, что нужно строить больше школ, нанимать больше учителей или поднимать жалованье, если их не хватает, и покупать более качественные учебные материалы. В долгосрочной перспективе цены позволяют преобразовать готовность платить за хорошие школы в большое количество самих хороших школ. Это столь же твёрдый закон, как то, что высокий спрос на кофе непременно трансформируется в большое количество этого напитка.
Разве политики не знают, что нам уже сейчас нужны хорошие школы? Не следует ли им выделить на это государственные средства? Проблема в том, что хотя политики и видят наш спрос на хорошие школы, они также слышат, что нам нужно больше полицейских на улицах, более качественное здравоохранение, больше просторных дорог, высокие социальные пособия, низкие налоги и очень большой латте с карамелью. Нам легко требовать что угодно, но цены, заставляя нас отвечать за свои слова, обнажают правду. Налоги имеют свои преимущества, но вклад многих из них в установление истины нулевой: у нас нет выбора, платить их или не платить в зависимости от того, тратится ли каждый пенни так, как мы того желаем. А цены, поскольку они необязательны, дают информацию.
Ничто из этого не может считаться решающим аргументом против нерыночных форм обеспечения правопорядка или оказания образовательных услуг. У нерыночных систем есть свои достоинства, но в них теряется кое-что важное: информация о нуждах, желаниях, мечтах, о неудобствах и издержках. Иногда потеря информации оправданна, поскольку перекрывается выгодами от большего равенства или стабильности. Но порой она оборачивается для экономики и общества растратой и путаницей. Мы думаем, что реальная ценность школ и полиции больше того, во что они обходятся нам в виде налогов, но мы не уверены в этом на все сто. Не то что с капучино.
Эффективность или справедливость: по вкусу ли нам правда?
Рынок с совершенной конкуренцией подобен гигантской сети суперкомпьютеров. Обладая невообразимой вычислительной мощью и датчиками во всех уголках экономики, забираясь даже в наши мозги, чтобы узнать, чего мы хотим, рынок всё время перенастраивает производство и идеально распределяет его результаты. Вспомним: говоря, что экономика неэффективна или нерациональна, экономисты имеют в виду, что можно улучшить чьё-либо положение, не сделав хуже никому другому. Хотя совершенная конкуренция обеспечивает наивысшую эффективность, эта последняя не гарантирует создание справедливого общества — или хотя бы такого, в котором нам просто хотелось бы жить. Ведь эффективной была бы и такая ситуация, когда все деньги были бы у Билла Гейтса, а все остальные помирали с голоду — поскольку нельзя было бы улучшить чьё-либо положение, не затронув интересы Гейтса. Нам нужно нечто большее, чем эффективность.
Так что неудивительно, что иногда мы предпочитаем уютную ложь во спасение: к примеру, обогревать дом пожилой леди в Миннесоте дорого, но мы предпочитаем субсидировать топливо, чтобы она не столкнулась с истинной величиной затрат.
Ещё более распространённая причина неэффективности — это налоги: государство облагает налогами рыночные операции и тратит средства на нужные, как мы надеемся, дела вроде полиции и школ. Почему налоги неэффективны? Потому что они разрушают информацию, которую цены несут на конкурентных, эффективных рынках: цены больше не равны затратам, а значит, затраты больше не равны ценности. Например, налог с продаж в размере 10% порождает «ложь» в следующих обстоятельствах:
Себестоимость капучино: 90 центов
· Цена капучино на рынке с идеальной конкуренцией: 90 центов
· Цена капучино после налогообложения: 99 центов
· Готовность уплатить за капучино: 95 центов
· Проданных капучино: ноль
· Собранные налоги: ноль
Эта сделка могла породить выигрыш в эффективности в 5 центов (капучино стоит 90, но был оценён в 95), но этого не произошло из-за налога. Ещё хуже, что налог даже не был уплачен. Если бы при таких обстоятельствах государство отказалось от налога, ему бы хуже не стало, а покупателю кофе стало бы лучше: налицо выгода в эффективности.
Налоговым чинам нелегко понять, когда стоит взимать налог (т.е. когда это не изменит поведения покупателя), а когда лучше от него отказаться (поскольку потенциальные покупатели от него уйдут, просто не купив кофе). Но они пытаются сделать это при помощи стратегий Ценового таргетирования, наподобие тех, что мы обсуждали во второй главе. Налоги часто оказываются выше, когда чувствительность к ценам ниже. Так, государство облагает высокими налогами бензин и сигареты, но не ради охраны природы и здоровья людей, а потому что одним нужно ехать, а другие не могут не курить. Поведение этих покупателей не сильно изменится даже перед лицом высоких налогов.
Перед нами дилемма. Нам нужно избежать неэффективности, мы не хотим упустить шанс сделать кому-нибудь лучше без ущерба для остальных. Но налоги порождают неэффективность, и большинству из нас кажется, что налоги помогают перераспределить доходы (в той или иной мере) от богатых к бедным. Похоже, у нас два противоречащих друг другу императива: избежать бесполезной растраты, то есть «неэффективности», и при этом сделать так, чтобы блага были распределены более-менее равномерно. Нужен способ сделать экономику и эффективной, и справедливой.
Можем ли мы обратиться к рынкам,чтобы помочь установить справедливость?
Верно ли, что нам необходимо выбрать одно из двух: либо эффективные, совершенные рынки, либо справедливое, благотворное вмешательство государства? Похоже, именно такого мнения придерживаются все правительства свободного мира со времён Великой депрессии и Второй мировой войны. «Новый курс» президента Рузвельта в 1930-е привёл к усилению роли государства в ответ на Великую депрессию. В Британии послевоенный кабинет министров Клемента Эттли взял под контроль значительную часть организаций здравоохранения, сталелитейной и нефтяной отрасли, воздушных и железнодорожных перевозок, телефонной связи. Государственные компании взяли верх отчасти потому, что в послевоенные годы лишений, невзгод и надежд экономисты питали определённое доверие к руководителям военного времени и надеялись, что организовать эффективную экономику у тех получится не хуже, чем боевые действия. Немногие предвидели будущий коллапс государственной экономики, как в крупных странах (Китай и СССР), так и в мелких (Танзания, Северная Корея). Но даже если кто и верил, что рыночная система более эффективна, в 1940-е это было не так важно: послевоенное лейбористское правительство Британии было готово с лёгким сердцем пожертвовать некоторой эффективностью ради более справедливого общества.
