Роль «собирателя» левых идей сыграл марксизм, ставший во второй половине XIX века своего рода идейной призмой. С одной стороны, учение Карла Маркса и Фридриха Энгельса вобрало в себя опыт предыдущей «социально ориентированной» мысли – утопических проектов XVI–XVII веков и XVIII – начала XIX века, восходящих, по мнению М. Мамардашвили, как и современные левые утопии, к алхимии, последователи которой были нацелены вовсе не на описание природной реальности, а на ее мистическое переживание. Если алхимики «изживали себя через термины описания природных процессов», то левые утописты, говоря о построении справедливого общества или, в современном контексте, об эксплуатации, империализме, неолиберализме и т. д., «изживают себя в терминах описания социальных процессов, социальных структур, политических событий»[177]. С другой стороны, марксистское учение стало общей платформой для дальнейших идеологических интерпретаций, построений и дискуссий. Марксизм заложил основы социалистической и коммунистической мысли, являвшейся одновременно критической научной теорией общества (во многих элементах спорной и ошибочной) и идеологией, с присущими ей эмоциональным воздействием и прогрессивистским пафосом. А. Медушевский отмечает:
К числу важнейших характеристик марксизма как идеологии относятся тезис о тождестве мысли и действия; теория классовой борьбы, раскалывающей общество; специфическое соединение научного и романтического взглядов на мир; апокалиптическое видение будущего; идея страдания, борьбы и спасения избранных; четкая и простая теория социального действия[178].
Именно на этой базе возникли основные характеристики новой, современной «левизны» в европейской, а затем и мировой политике.
Важнейшей «идеологической константой» для левых идеологий является, бесспорно, идея эгалитаризма. Все те, кто считают себя левыми, сходятся в понимании равенства как первостепенной и наиболее важной для социального строительства ценности[179]. Речь идет о равенстве во множестве его трактовок: от правового равенства, последовательно защищаемого мыслителями либеральной ориентации, до равенства социального – в возможностях (дискурс классового доминирования и «равенства шансов») и результатах, прежде всего материальных (конструирование идеи «социальной справедливости», то есть главным образом вопросы перераспределения доходов в пользу наименее богатых посредством налогообложения, государственной собственности, ограничения частного капитала, активного участия государства в экономике в целом). Идея многоаспектного равенства и процесс его достижения – эмансипация сообществ, которые в том или ином обществе рассматриваются значительной частью населения как угнетенные или неравные в правах, – очень важны с точки зрения актуализации метафоры идеологического противостояния «левый – правый».
Надо отметить, что это противопоставление играет само по себе важнейшую роль в перцепции левой идеологии или, вернее, множества идеологических течений левой ориентации. Правые воспринимаются как защитники элитизма, аристократизма, интересов наиболее богатых и влиятельных слоев общества. Такое видение правых способствует созданию идентичности левых, позволяет им преодолевать разногласия и выступать единым фронтом тогда, когда это касается вопросов распределения власти и богатств, введения в действие новых законов, пересмотра важных правовых норм.
Несмотря на глубоко укоренившееся в современных западных обществах сочетание индивидуализма и гражданского участия, которые, по мысли Алексиса де Токвиля, составляют суть демократии и ее устойчивости[180], несмотря также и на выработку ценностного консенсуса на основе баланса между защитой индивидуальной свободы и обеспечением социального равенства, различия между двумя идеологическими полюсами – левым и правым – можно обнаружить в западных странах и сегодня. Так, они дают о себе знать в позициях политических сил по вопросам «традиционных» ценностей (сохранение «естественного» и «социального» неравенства, вопросы иерархии ценностей, семьи и т. д.) и защиты разного рода меньшинств (этнических, культурных, сексуальных).
Реактуализация противостояния левых и правых хорошо заметна по дебатам об однополых браках в Европе, США и других западных странах. Несмотря на то что призывы к уголовному преследованию геев или их моральному порицанию практически не встречаются (за исключением сообществ религиозных консервативных фанатиков в Америке), а идея однополых гражданских союзов поддерживается всеми политическими силами, вопрос максимальной эмансипации сексуальных меньшинств становится важнейшим для идеологической самоидентификации левых и правых, возможно, в современных условиях даже более важным, чем различия в экономических подходах и стратегиях[181]. Об этом свидетельствуют дискуссии о гей-браках и недавние массовые протесты во Франции в 2012–2013 гг.: ни одна политическая сила, считающая себя левой, не выступила против однополых браков, поддержав предвыборное обещание президента Олланда о полном уравнении гетеросексуальных и гомосексуальных союзов. Более того, многие левые силы, например французские коммунисты, годами твердили о необходимости этого уравнения. И наоборот, партии, ассоциирующие себя с правым идеологическим полюсом, в лице их лидеров и популярных фигур приватизировали в публичном пространстве защиту ценностей традиционной нуклеарной семьи, критикуя идею усыновления детей гомосексуальными парами и инициативу поддерживать для них суррогатное материнство[182].
С другой стороны, на волне деколонизации и деконструкции расистского дискурса начиная с 1960-х гг., в условиях, когда рабочий класс деформируется, появляются новые формы социального протеста, распадается советская империя и растет число иммигрантского населения в странах Запада[183], важным идеологическим шагом многих левых сил, опять-таки в их противостоянии правым, становятся отказ от марксистской риторики и выбор риторики «антирасистов», защитников меньшинств и идеала мультикультурализма. В то же время правые стали развивать дискурс заступников национальной идентичности под угрозой размывания образа нации[184], защитников идентичности «автохтонного» населения, «традиционных» ценностей и некоторых форм историко-культурного и религиозного христианского наследия в организации публичной жизни и функционировании государства (вопросы светскости, в том числе ношения религиозных символов, вопросы государственных символов, официальных праздников, преподавания истории и т. д.)[185].
Помимо равенства и стремления к тотальной социальной эмансипации важной характеристикой левых сил является их нацеленность на выработку концепций социального переустройства человека, его сознания, общественной структуры. Таким образом, большие левые идеологические проекты, прогрессивистские и рационалистические, видят целью радикальное изменение общества, осуществляемое революционным (коммунизм, крайние анархисты и пр.) или реформистским (социал-демократы, зеленые и т. д.) путем.
Особое внимание в «левой» мысли уделяется вопросам коллективной жизни: человек рассматривается как существо не исключительно индивидуалистическое, но также ориентированное на другого, то есть как субъект, коллективный по своей биологической и/или социальной природе. Еще такой всемирно признанный теоретик анархизма, как Петр Кропоткин, утверждал в своей работе «Взаимная помощь как фактор эволюции», что кооперация является значимым и действенным естественным законом биологической эволюции видов (в противовес дарвиновскому тезису о естественном отборе в процессе взаимной борьбы), а следовательно, «практика взаимной помощи и ее последовательное развитие создали самые условия общественной жизни»[186]. Одновременно с этим левые идеологи и мыслители, по точному определению Исайи Берлина[187], в силу следования давней философской традиции придерживаются так называемой позитивной трактовки свободы, то есть верны идее необходимости саморазвития человека и обеспечения для этого возможностей, в том числе при помощи насилия и принуждения. Подразумеваются разные стратегии достижения человеческой свободы: от введения экономических гарантий и пособий для наиболее уязвимых социальных категорий и создания благоприятных условий для «человека труда»[188] вплоть до максимальной реализации концепции активно вмешивающегося в экономику социального государства (welfare state, Etat-providence) или, в радикальных вариантах, вплоть до попыток реализации социальной утопии построения социализма (коммунизма) во многих странах XX и даже нынешнего столетия.
