Люди сходят с тротуара. Идут по мостовой — квартал, два. Но некоторые дойдут до Вашингтона.
Из Нью-Йорка вышло уже не 200 человек, а 800. Восемьсот очень разных людей. И старики и молодёжь. Женщины с детьми в колясках, и с детьми на руках, и с ребятами, цепляющимися за платье.
Это очень непросто — марш на Вашингтон. Ведь марш — не только автобусы. Отсчитано пять миль пешком в Бостоне, ещё пять в Провиденсе, десять — в громадном Нью-Йорке, четыре — в Ньюарке, ещё четыре в Трентоне. Это немало — особенно для старых ног. И особенно для людей, которым некуда будет вернуться после марша, чтобы отдохнуть.
И все же они двигаются. И когда, покидая автобусы, идут по улицам очередного города, поют: «Я никому не позволю повернуть меня назад». Все поют. И ещё кричат: «Мы будем ходить по улицам Вашингтона, пока не получим, чего хотим и в чём нуждаемся, или пока не развалятся стены Капитолия». Это не стихи. Но они кричат эти слова хором. И после каждой фразы повторяют своё:
— Это правда! Это правда, брат!
В Елизабетвиле полиция отказалась сопровождать караван и показывать ему дорогу. Более того, полиция заявила, что караван должен двигаться по улицам, соблюдая полицейские правила и останавливаюсь на красный свет светофора. Уловка была очень простой, но могла стать вполне эффективной. Во-первых, водители не знали дороги. Во-вторых, остановки на красный свет означали, что через полчаса караван будет разбит на части, они будут отрезаны друг от друга и собрать их будет почти невозможно, караван развалится. Полицию долго убеждали, что так делать нельзя, это противозаконно. Полиция стояла на своём. Тогда организаторы каравана, посовещавшись, приняли тоже очень простое, но, как оказалось, очень эффективное решение — плюнуть на полицию, плюнуть на светофоры, регулировать движение своими силами. Так проследовали они через Елизабетвиль. Полиция не решилась пойти на открытый конфликт.
* * *
Тринадцатого они шли по Трентону. Шли не только по бедняцким районам. Шли по районам буржуазным.
Иди к нам.Пройди с нами квартал.Хоть полквартала пройди с нами!Мы боремся не только за себя.Но за всех.Ты можешь помочь нам.И ты можешь помочь себе тоже.
И снова:
— Это правда! Это правда, брат!
На них смотрели из окон. Переговаривались. Перешептывались. Но никто не двинулся с места.
А в Бостоне я слышал, как Абернети говорил: «Доктор Кинг превратил проблемы бедных в проблемы всего народа».
Роберт Террел, корреспондент из «Нью-Йорк пост», забежал на минуту в какое-то кафе, чтобы позвонить по телефону в редакцию. Не заметив его, за столиком продолжали разговор двое белых посетителей: «Ты посмотри на этих мау-мау[2]. Ты только взгляни на них. Пусть убираются обратно в Африку! А вон, смотри, и белая сука с ними! Обрить бы их всех наголо да вон из города!»
— Белые и чёрные вместе! Белые и чёрные вместе! — пели в это время люди, шедшие по улице.
Их уж не двести. И не тысяча. В северо-восточном караване уже около двух тысяч человек. Это уже не родник, не ручей. Это уже поток.
Координатор северо-восточного каравана — священник Джеймс Орандж. Это человек почти двухметрового роста. Вес и голос у него соответствующие.
— Если мы не добьемся в Вашингтоне чего хотим, мы пойдем к ООН, — кричит он, и мощный голос его слышен всем. — А после ООН мы пойдём на Уоллстрит и прихлопнем его!
— Это правда! Это правда, брат!
— Они говорят, будто мы ведем расистскую кампанию. Но мы ведем кампанию для всех бедных людей — чёрных, белых, мексиканцев, пуэрториканцев, индейцев. Все бедные, независимо от цвета кожи или расы, должны идти с нами. И мы их приветствуем!
— Это правда! Это правда, брат!
По-английски рефрен каравана звучит так: «That’s true! That’s true, brother!» Будто четыре глухих медленных удара в большой барабан и два быстрых удара — в малый. Чуть синкопированный ритм этой фразы стал ритмом каравана.
Сегодня, 14 мая, они пришли в Филадельфию. В пятницу будут в Вашингтоне.
Там уже поблескивают на солнце лезвия штыков.
— Это правда! Это правда, брат!
И вот — Вашингтон. Палаточный «Город воскрешения» между памятниками Линкольну и Джорджу Вашингтону заселяется мечтателями.
Репортёр наклоняется к старику, сидящему возле палатки:
— Откуда пришел, старик?
— Тот качает головой:
— Я здесь, чтобы разговаривать с Линдоном Джонсоном, а не с тобой. Мне нельзя терять время.
В этих словах кусочек веры, мечты: стоит договориться с президентом — и не станет голода и нищеты. Но это и ирония над самим собой. И настороженное отношение к прессе.
Некоторые газеты здесь пишут, что люди, пришедшие в Вашингтон, уже хотят уходить домой. Что у организаторов похода бедноты уже нет денег, а платить предстоит ещё за очень многое. Действительно, денег не хватает. Ох как не хватает. Но насчёт того, чтобы уходить? Пока ещё — нет.
Вчера в «Городе воскрешения» был митинг, в котором участвовало несколько сот его первых поселенцев.
— Все, кто хочет возвращаться домой, поднимите руки, — попросил председатель.
Только одна рука поднялась над головами собравшихся.
— Мы едины?
— Да, мы едины!
Трудно движутся караваны, но движутся.
На бостонском процессе
Для того чтобы попасть на двенадцатый этаж здания Федерального суда в Бостоне, где открылся процесс над доктором Бенджамином Споком и его четырьмя друзьями, надо пройти мимо доски объявлений с надписью: «Разыскиваются…» И под этим словом — фотографии преступников: фас, профиль. Ограбление банка. Огрубление почты. Похищение ребенка. Убийство. Ещё убийство… И в самом центре — человек с закрытыми глазами, в вечернем, костюме при бабочке. «Разыскивается за убийство доктора Мартина Лютера Кинга».
Расправа над Кингом была подготовлена и проведена людьми опытными и, несомненно, высокопрофессиональными.
Расправа над Споком ведётся тоже на высокопрофессиональном уровне. Это почувствовалось даже в день открытия суда. Назначались судебные заседатели. Для этого в зал суда вызвали около ста кандидатов. Из них судебный клерк произвольно назвал 12 человек, которые заняли свои места по правую руку от судьи. Защита и обвинение имели право отвести от состава заседателей по 10 человек (вместо них судебный клерк вызывал новых). Кого же отвело обвинение? Среди заседателей был единственный негр. Представители правительства США потребовали, чтоб его удалили. И негр был удалён. Среди заседателей было три молодых человека (не старше 25 лет). Представители правительства трезво расценили, что молодые люди, которых непосредственно касается вопрос о призыве в армию и участии в войне, могут разделять взгляды доктора Спока. Молодые люди один за другим были удалены из состава заседателей по требованию обвинения. Только одно кресло для заседателей заняла женщина. Но по требованию представителей правительства ей пришлось покинуть зал. Клерк случайно назвал в числе запасных заседателей еще одну женщину, но и она немедленно была исключена. И это тоже «весьма профессионально» со стороны представителей правительства, потому что женщина, особенно если она мать, вероятнее всего, испытывает уважение и благодарность к доктору Споку. Итак, в числе заседателей, которые должны, по идее, представлять американское общественное мнение, — ни одного негра, ни одного молодого человека, ни одной женщины.
* * *
Каждый раз, когда клерк объявлял об очередном отводе из состава заседателей по требованию обвинения, в зале поднимался саркастический смех, и служители спешили водворить тишину.
Судебные заседатели сидят двумя рядами по 6 человек.
Я, конечно, не знаю их имен. Не знаю профессий. Условно, для себя, каждому дал имя. Вот тот, № 12 (каждый имеет порядковый номер от 1 до 12, и за каждым закреплено одно определенное место), что сидит слева во втором ряду с видом человека, недовольного тем, что его оторвали от важных дел, получил кличку «Клерк». Ниже сидит заседатель № 6. Это грузный парень лет тридцати с бархатным бобриком чёрных волос. Он значится у меня в блокноте как «Борец». Рядом с ним пожилой лысый дядя с серым лицом. Руки положил на спинку кресла перед собой, как на баранку руля. «Таксист». Список можно продолжить. Он у меня полный.
Хотелось бы с ними поговорить. Но это строжайше запрещено. Даже между собой они не вольны обсуждать ход процесса. Им запрещено чтение газет. В номерах гостиницы, где их поселили, перед ними выключают телевизионный приёмник, если идёт передача, касающаяся процесса. То же самое с радио.
Прежде чем занять кресло заседателя, каждый ответил на три вопроса судьи: «Знали ли вы раньше о существе дела?», «Знали ли вы лично кого-нибудь из обвиняемых?», «Есть ли у вас сложившееся мнение о виновности или невиновности обвиняемых?» И, получив на все вопросы отрицательное покачивание головой, судья привычно заключал: «Заседатель представляется мне индифферентным». Только после этого заседатель имел право сесть на Отведенное ему кресло.
