Гелий поспешно прихлопнул его ладонью, в возвратном движении коснулся лица, удивился влаге на щеках и окончательно проснулся. Серенький рассвет сочился сквозь щель между неплотно сдвинутыми гардинами. Тускло поблескивал темным экраном телевизор в углу. Белела страничка, забытая вчера в каретке пишмашинки. С большой фотографии улыбалась Лидия.
— Двадцать восемь тысяч четыреста восемьдесят девятое утро Фауста! — бодро, чтобы развеять дурные предчувствия, объявил Гелий, — или уже четыреста девяностое?.. Ты не помнишь, милая?
Лидия промолчала, загадочно улыбаясь ему из тысяча девятьсот тридцать пятого года. Тогда он отбросил простыню, оттолкнулся от жалобно скрипнувшей тахты лопатками, поднялся. Паркет приятно холодил ступни. Из приоткрытой форточки потягивало сыростью.
Все свои сны Гелий давно знал наизусть, и даже мог бы составить персональный толкователь. Увидеть, например, женщину с японским зонтиком в белых полных руках, позирующую на алуштинском пляже голенастому смешному фотографу, который отчаянно, но безмолвно жестикулирует из-под черного покрывала такого же, голенастого и смешного, фотоаппарата — означало печаль; пьяного от страха редактора давно не существующей «Красной нови» — сулило денежные хлопоты; вспыхнувший от первого же попадания «Тигр» на переправе через Березину — большую удачу, а кованые ворота, медленно отворяющиеся перед бронированным «ЗИСом», наоборот, — неуспех. Стычка же с авангардом врангелевской конницы всегда снилась к неприятностям. Эти преследующие его всю жизнь, повторяющиеся даже в деталях сны были красочнее и реалистичнее любого кинофильма. Да что там кинофильма, они были явственнее любого воспоминания, они были сама жизнь со всеми ее запахами, звуками и ощущениями. Жизнь, бесследно растворившаяся во времени для всех, кроме него…'
В дверь поскреблись. Я нехотя оторвался от рукописи и рявкнул, раздраженный тем, что меня отвлекают от дела:
— Кого там еще черти носят⁈ Да входи же! — крикнул я.
Очень не люблю, когда мне мешают работать. Стукнула дверь. Кузина ворвалась в номер. На глазах у нее блестели слезы. Я вскочил.
— Ах ты латыш недоделанный! — прорычал я. — Предупреждал же…
Глава 8
— Тёма-Тёма! — испугалась Надюха.
— Отойди женщина! Мне надо с ним по мужски поговорить, — я отодвинул кузину и двинулся к двери.
Вот козел! Мало того, что вдохновение мне сбил, а там еще писать и писать, так еще и родственницу мою решил обидеть. Сейчас я ему глаз на одно место натяну.
— Ты не так понял!.. — Надя повисла на моей руке. — Пожалуйста, не надо!
— А как надо, тебя обижать?
Я подошел к двери, не обращая внимание на повисшую на руке кузину. И собрался выходить, когда Надя вдруг выпалила:
Робик мне предложение сделал!
— Тьфу на вас! — рявкнул я в сердцах, а потом удивился. — Ты серьезно?
— Угу… — всхлипнула она.
Я остановился, озадачено почесал макушку, а я ведь и вправду чуть не пошел ему голову откручивать, а тут вон какое дело. Ладно, я высвободил руку и внимательно посмотрел на кузину.
— Что же ты рыдаешь, дуреха?
— Я же от счастья, — всхлипнула она. — Он завтра меня повезет с мамой знакомить… Ты с нами поедешь?..
— Я-то вам зачем? — искренне удивился я.
— Ну ты же мой единственный родственник!
— А, ну если только в этом смысле… — я все же строго посмотрел на свою дальнюю родственницу, взял за плечи. — Ты хорошо хоть подумала? Первый день знакома с этим аболтусом, и то можно считать, что поверхностно. Если сейчас распишешься, то потом ведь жизнь жить.
— Мама Робика в Юрмале живет, — кузина пропустила вопрос мимо ушей, давая понять, что все под контролем.
Ну мне то что, надо девчонке судьбу испытать — значит смотаемся. Что-то подсказывало, что предложение сделано под градусом и не стоит выеденного яйца. На утро о нем все забудут и не будут вспоминать, а если и будут, то как о розыгрыше. Но поскольку, судя по настрою, Надюха все-таки собиралась поехать к маме этого паренька, то надо ее сопроводить. Как никак что-то новенькое. А там, если мы даже никуда не поедем, то хотя бы настроение девчонки портить не буду. Заодно ее скорее выпровожу из номера, пока муза не ушла.
— Хорошо, давай съездим, раз ты уже все решила. Заодно и на взморье побываем.
— Ой, Тёма, ты такой хороший! — кинулась мне на шею кузина.
— У тебя теперь есть другой хороший… — пробурчал я, с трудом освобождаясь от ее объятий.
— Если бы не ты… Если бы ты не привез бы меня сюда…
— Ладно-ладно, — отмахнулся я. — Не мешай мне работать…
— Тогда я побежала… Там Владимир Семенович петь сейчас будет…
И она ускакала. Я выдохнул. Вот так взял кузину в поездочку. Гляди и удастся ее хорошо пристроить в хорошие руки? Было бы славно, но маловероятно. Я вернулся к столу. Воображение мое работало. Руки тянулись к перу, хотя это была всего лишь авторучка. Слова сами просились на бумагу. Я очень хорошо представлял своего героя. В каком-то смысле это был я сам. Только я — выходец из недалекого будущего, а он — из прошлого. Впрочем — тоже не столь уж и далекого. Жаль нету здесь пишущей машинки. Дело бы веселее пошло.
«С давних пор ему был известен только один надежный способ, развеять утреннюю хандру. — строчил я, как заведенный. — Для начала нужно набрать полную грудь праны. Вдох-выдох. Еще вдох. Потом несколько балетных па в стиле незабвенного мастера Чи. Вихрь плавных, и вместе с тем головокружительно быстрых движений, вздымающих пыль в давненько не метеной комнате, срывающих с места случайные бумажки, приводящих в трепет одинокую герань на подоконнике. Мягкие прыжки. Молниеносные удары по несуществующему противнику. Бой с тенью…»
Через некоторое время я услышал бренчанье гитары и хриплый голос, который выводил: «Словно бритва, рассвет полоснул по глазам, отворились курки, как волшебный Сезам…». Похоже, банкет продолжается в номере артиста. Как ни соблазнительна была идея бросить работу и
