На первый тур пришла, в простеньком цветном сарафане, лишь слегка подправив глаза, и уложив волосы.
Своей очереди ожидала тихонько сидя в пропахшем духами и прочей «боевой химией» вестибюле. Дождалась к полудню. Озверев от наплыва чтецов, экзаменаторы, уже тоскливо смотрели перед собой, словно выполняя тягостную повинность.
Ольга поздоровалась, и, не дожидаясь традиционного вопроса, на вдохновении, произнесла. — Есенин: «Письмо к женщине».
Чуть подсаженный вчерашним вокалом голос ушёл вниз, возникла лёгкая хрипотца, но звучал чётко и сильно. Повторила чуть тише. — Письмо к женщине.
-…Вы помните? Вы всё, конечно, помните… — Показалось, что произнесла это вовсе не хрупкая, в простеньком платьице, девчонка.
Один из экзаменаторов, задумчиво сидящий за столом с видом страдающего острой зубной болью, поднял глаза, среагировав на голос. Обратил внимание и на отсутствие косметики, на внешность. Заинтересовано толкнул локтем соседа, профессорского вида толстяка, незаметно читавшего газету.
А перед глазами у Алексея вдруг всплыл его разговор с женой. Он, как раз, вернулся из Вьетнама. Двухнедельный рейд по джунглям, кишащим тропической живностью, оставил после себя дикое безразличие и вызвал какую‑то местную заразу.
Леха сидел на продавленном диване в убогой комнатке гарнизонного ДОСа, закутанный в казённое сероватое одеяло, сжимая зубы от потряхивающей тело мелкой дрожи.
Мария, узнав, что его переводят в Забайкалье, ехать отказалась. Наотрез. Коротко и доходчиво объяснила причину: «Если тебя, дурака, убьют в очередной проклятой командировке, мне вовсе не светит вдовствовать на копеечную пенсию у черта в турках…» Тяжёлый, в общем, разговор вышел… И закончился, как и следовало ожидать, разводом.
«Интересно… Как она сейчас? А что меня уже нет, наверное, не знает?» — внезапно подумалось Алексею.
Оля читала и, словно наяву, переживала боль расставания. Всплыло непонятное раздражение и чья‑то, уже вовсе нестерпимая, почти смертельная тоска, а ещё понимание невозвратности. Скорее, даже не для них читала, для себя. Закончив, подошла к столу и вопросительно глянула на председателя комиссии. Оля часто видела её по телевизору. Красивая, ещё эффектная женщина, задумчиво, и слегка недоверчиво посмотрела на абитуриентку.
— Девочка, — показалось, что глаза актрисы, спрятанные за стильными очками, подозрительно блеснули. — Ты молодец. Поступай.
Сосед председательствующей согласно кивнул головой с величественными залысинами — Да, да, я буду на втором туре, Вас очень интересно будет послушать. — Он вернул Оле листок.
В гостиницу летела как на крыльях: «Надо же, кто мог подумать, прошла. Ура».
Алексей тоже удивлялся, не её успеху, а своему настроению: «Это ж надо, десять лет прошло, ни разу не вспомнилось. Разошлись и разошлись. А тут, вон как зажгло. Может, зря не удержал, может, стоило отказаться? Глядишь бы и проскочили…
Нет, бесполезно жалеть. Да и как отказаться? Ты бы не смог. Как же, вся группа на задание, а ты в кусты».
Готовили их для работы в Африке, «Аденские кореша» по социалистическому лагерю тогда крепко поссорились с Генсеком, нужно было вправить кое–кому мозги. Был у их вождя родственничек с амбициями. Амбиции ему и вышибло, вместе с мозгами. «Ладно, чего уж теперь, проехали. — Вздохнул Леха. — Эка, вспомнил».
На музыкальный конкурс Ольга пришла с гитарой. Стоило только видеть, как скривило лица экзаменаторов, вообразивших, что придётся слушать подражательное вытьё малолетки под нестройные «три аккорда».
«Ну, держись, славяне». — Леху заело.
Ольга распахнула футляр и, вынув инструмент, провела по струнам: «Нормально, не стрясла».
И тут же, без перехода, выдала блюз «All your love», Гарри Мура.
Пройдя до места, вызвавшего у слушателей непроизвольную дрожь, внезапно оборвала. И, взяв аккорд, неожиданно запела совсем другое.
— Е–еха‑ли цы–га–а–не. — Вещь, при кажущейся простоте, для исполнения сложна, и кто понимает, вокал оценит обязательно. А если её к тому же грамотно аранжировать, вызывает не меньший интерес и искреннее переживание. Она играла, вкладываясь в музыку целиком, а голос, улетающий местами на три октавы, слушать без волненья мог только глухой с детства.
Закончив, остановилась: «Странно, молчат?»
Оля заметила вчерашнего мужика, с первого тура. Тот незаметно поднял вверх большой палец и, подбадривая, кивнул головой, предлагая спеть ещё.
«Вот как? А из «Призрака оперы», арию, думаете — слабо? Партия дикая, но справилась, и не стыдно было, ничуть».
Дверь в коридор приоткрылась, там тоже слушали.
«Чего они молчат? — Уже с тревогой замерла, переводя дух, исполнительница. — Ну, раз не гонят, сыграем ещё, чтобы на любой вкус».
Того, что прозвучало дальше, не ожидал никто, даже сама. После короткого, рваного вступления, зазвучали бесшабашно–отчаянные интонации Высоцкого.
— Я Як, истребитель…, — на пределе, в опасной близости от срыва.
И в конце, когда вышла на финальное. — Мир–р–р вашему дому. — Всем показалось, это он, сам, оборвал песню. — Слушатели замерли, борясь с пугающе зримым ощущением надвигающейся земли…, с неповторимой правдой его интонаций.
Сама, находясь под впечатлением вырвавшихся эмоций, наклонила голову, спрятала гитару в футляр и коротко спросила у комиссии. — Я пойду?
И тут взорвалось. Хлопали долго. Отдавая бумажку, профессор негромко посоветовал. — Оля, если к нам не пройдёшь, обязательно иди в музыкальный, у тебя талант.
Ответила: Я подумаю и, стараясь не разреветься от удовольствия, ретировалась.
В коридоре её остановил роскошный парень, сунул визитку. — Я, сын…
Он назвал известную в театральных кругах фамилию. — Позвони, составлю протекцию. Мой отец на третьем круге в комиссии слушать будет. Сдерживаясь, чтобы не послать «сынка» в адрес, обогнула толпу и прошла к выходу.
«Что это со мной? Почему такой холод идёт от смазливых мужиков? Вообще, заметила, что боюсь их. Просто дикий страх с недавнего времени?» — Ольга недоумевала.
Домой ехала в раздумьях. «А может, прав старик. Может, действительно, в музыкальный?»
«…Стоп, не дёргайся. Давай закончим с одним, после будет видно», — подкинул Леха здравую мысль.
Утро он встретил в отвратительном настроении. Перспектива жить в чужом теле, постоянно зависеть от прихотей её сознания, желаний, стала невыносима.
«Она не виновата, а я чем провинился? Нагрешил? Так что? Ну, убили…, Я своё получил…, забирайте…, куда там дальше? Готов я. А так‑то, зачем? Самое гнусное, если не давить её сознание, ничего не сделаешь. Руку по собственной воле не поднять». — Короче, злой был, как черкес. Да и соседка поскучнела, детские мысли разбегались из крайности в крайность. То она хотела всё бросить и уехать назад домой, то нарядиться, как на свадьбу.
