Читаем без скачивания Питерская принцесса - Елена Колина

Аня считала, что Маша должна быть «как все». Сама бегала по дому в лифчике, из ванной могла выскочить голой. Смеялась, говорила, что надо быть проще, легче, глупо обычные житейские мелочи возводить в принцип. Невестка, кстати, тоже была немного из разряда неприличного, «не наша». И чем старше становилась внучка, тем чаще Бабушка это озвучивала.

Жизнь у Бабушки была строго выверена по минутам – музыка, уроки... а с родителями было весело. В воскресенье можно проснуться днем, позавтракать вечером, уже вместе с гостями.

– Не говори Бабушке, она расстроится, – просил Юрий Сергеевич.

– Не рассказывай им ничего, не будем дразнить гусей, – просила Аня.

– У нас бывают гости по пятницам, субботам и всегда, – гордо рассказывала Маша в школе.

Очень любила гостей! В субботу скакала по лестнице и приговаривала: «Лишь бы у нас были гости!» Входила и – ура! – гости!

На внутренней, со стороны прихожей, стороне двери всегда был прикноплен большой лист ватмана. На этом листе каждый что-нибудь рисовал или записывал какую-нибудь смешную строчку. Когда весь лист заполнялся, его меняли. Некоторые выбрасывали, а некоторые, особенно ценные, складывали на антресоли.

– Слышишь, Маруська, шум? Это крокодил ложится спать, шуршит. А вот медведь бурчит, укладывается поудобней. Я этого медведя давно знаю, – ночью, после ухода гостей, прежде говорил Юрий Сергеевич.

Аня сердилась:

– Вечно ты глупости несешь, будто дочери твоей все еще пять лет.

По воскресеньям из каморочки доносился запах разбавителей и скипидара. Флаконы и бутылочки доставались из шкафчика, от стены отодвигался мольберт с незаконченным натюрмортом или пейзажем. Юрий Сергеевич подбегал к картине, подмазывал, бросал кисточку и поправлял пальцем. У него бывали разные периоды. Иногда он замешивал краски в яркие пятна, иногда писал мутно-грязные городские пейзажи, неуверенные деревья, чахлые кустики, трогательные полускверики-полупомойки. Потом вдруг перестал писать, увлекся старением икон, сам разрабатывал составы специальных растворов. В этом было столько же химии, сколько искусства.

Юрий Сергеевич всегда хвалил чужие работы. Для каждого находил слова; у одного замечательная образность персонажей, другой блестяще владеет композицией, у третьего сильный рисунок... Почти никто не выставлялся. Невозможность выставок и, следовательно, публичного признания делала оценки друзей единственно ценными. Юрия Сергеевича Раевского любили, а вместе с ним любили и его дочь.

С раннего Машиного детства Юрий Сергеевич разговаривал с дочерью как со взрослой. Правда, беседы с отцом представляли для Маши определенную трудность. Маша сама тараторила, и остальных ей хотелось поторопить. Она нетерпеливо рукой помахивала, ногой постукивала, могла и словами «быстрее, быстрее» отца подстегнуть. А Юрий Сергеевич говорил медленно, и, казалось, его мыслительный процесс протекал прямо на глазах у собеседника.

– Слышно, как твои колесики скрипят, – говорила мужу Аня, – будто ты принял успокоительное. А твоя дочь глотнула возбудительного.

– Почему одних художников выставляют, Глазунова например, а другие маются по подвалам? – спрашивала Маша.

– Большинство людей могут творить, а могут и не творить, – вздыхал Юрий Сергеевич. – Среди них есть те, кто сразу идет по разрешенной дорожке, а некоторые еще помучаются, а потом все-таки выбирают разрешенную...

– Папа, ну?.. – торопила Маша.

– Осуждать таких глупо и неправильно. Но еще бывают люди, которые вообще не могут сделать выбор – творить или ложиться под официоз. Они-то и сидят в подвалах. Они очень счастливые.

– А Дядя Федор, он какой художник? Не счастливый?

– Нет.

Маша удивлялась:

– Почему ты всегда всех хвалишь? Тебе не может все нравиться...

– Потому что чужое творчество – самая тонкая материя. Обсуждать надо осторожно, как чужого ребенка. Да и кто я такой, чтобы судить.

– А еще я хотела спросить, – Маша замялась, – мне кажется, что многие твои друзья... они... Ну, почему они по стольку раз женятся? То с одной поживут, то с другой?

– Оргия рабов, оставшихся на час без присмотра надсмотрщиков.

– Я не понимаю... объясни, только скорей!

– Наше государство слегка подавляет мужское достоинство большинства своих граждан, а художники те, что, как ты говоришь, «по подвалам маются», они по определению здесь отверженные и приниженные.

– Какой ты умный, папочка! И хорошо, что ты не отверженный и живешь только с мамой! – сделала вывод десятилетняя дочь.

На следующее утро Маша, склонившись над тарелкой с манной кашей, задумчиво произнесла:

– А Бабушка говорила, что ты маме нужен, потому что хорошо зарабатываешь. Ты поэтому не художник? А то, если бы ты был отверженный, мама бы тебя бросила... – Она бы и дальше развивала свою мысль, но вдруг, получив от отца подзатыльник, уронила голову в тарелку с кашей. Маша недоуменно взглянула на отца. Манная каша противно стекала по лицу...

– Вы любите Кафку? – хмыкнув от неловкости, спросил себя Юрий Сергеевич, повторяя чью-то чужую шутку, и сам себе ответил: – Только манную...

«Вот люди... дружишь с ними, дружишь, а потом раз – и кашей по лицу», – подумала Маша и скорчила из-под каши смешную рожицу, чтобы папа не подумал, будто она обиделась, и не расстроился.

Маленькая принцесса не лгала, а Маша врала всегда. И по-разному, вынужденно, чтобы не расстроилась Бабушка или мама, полезно, вроде того, что потеряла дневник, и бесполезно, для души. Иногда вранье было и полезное, и для души. В школе Маша попробовала продолжать с девочками игру в принцессу, но быстро получила по рукам. Девочки не пожелали построиться в ее свиту. Но Маша не растерялась и принялась сочинять дальше:

– Мы ведем свой род от декабриста Раевского. У нас хранятся все документы, только показывать их нельзя.

– Вот это – моя Бабушка, – показывала она на довоенную открытку с фотографией красавицы актрисы Серовой. – Осторожно, это семейная реликвия, в руки дать не могу, – показывала издали. При этом странным образом действительно чувствовала себя ее внучкой.

– А вот мой дедушка, – на знаменитый портрет Хемингуэя с трубкой.

С этой идеей пришлось вскоре расстаться, поскольку такие же портреты Машиного дедушки обнаружились во многих домах.

Если Машу уличали во лжи, она не смущалась и не расстраивалась. Во-первых, всегда можно было придумать что-нибудь новенькое, а во-вторых... она так вживалась в придуманные обстоятельства, что искренне верила своим сочинительствам.

– Пусть ребенок врет, развивает воображение, – защищал ее Дядя Федор.

– Дядя Федор, возьми меня с собой в Простоквашино, – просила Маша.

Дядя Федор, Костя, был потрясающим рассказчиком, фантазером. Каждое его появление сопровождалось сногсшибательной историей. А если его уличали в нестыковках, он, нимало не смущаясь, быстро заменял «пожар во флигеле» на «подвиг во льдах».

Косте хотелось обязательно все видеть, все знать, первым побывать на выставке, обязательно пойти на премьеру, ни за что не пропустить показ в Доме кино. В юности бедный провинциальный мальчик жадно изучал журналы, пытаясь по фотографиям понять, как же выглядят люди не из Воронежа, и теперь Костя всегда был одет дорого и подчеркнуто элегантно.

– Суетишься, друг мой... Это твое провинциальное детство гоняет тебя по премьерам в самом модном пиджаке, – заметил Юрий Сергеевич. – Каждому отмеряна своя мера тоски и скуки.

Костя обиделся и не появлялся неделю. А когда пришел, они с Юрием Сергеевичем опять шутили и смеялись. Они всегда соревновались в шутках, бесконечно выясняя, кто король, а кто свита. Пихались, выталкивая друг друга с центрального места. А иногда будто уставали от шуток, сидели, грустно молчали, как уставшая после рабочего дня семья.

– Машка, ты там поузнавай, может, Наташку-то нашу тоже возьмут сниматься. Ведь такая-то красотка небось всем нужна!

На кухню незаметно просочилась баба Сима и, усевшись на свое постоянное место, протянула худую лапку за куском торта. Она всегда появлялась внезапно, как гриб после дождя, точно никого не было, и вдруг – уже стоит, подергиваясь, улыбается щербатым ртом.

Наташа покраснела, застенчиво улыбнулась, взмахнула ресницами. Интересно все же играет природа. Красивая Наташа неизвестно откуда взялась у своих родителей – повадкой и окрасом похожей на светло-серую тень Аллочки и непримечательного внешне Алеши. Красавица не хуже Ани, только в другом стиле. «Кадиллаком» Наташу не назовешь, она пепельная блондинка, тонкая и нежная. Светлые длинные волосы, зачесанные в длинный хвост, открывали высокий лоб, большие серые глаза и все остальное благородно тургеневское – прямой нос, четко вырезанные губы, высокие скулы. Высокая, тонкая, длинноногая, но не скучно-спортивная, а изящная. И всегда так достойна и застенчива... таких девушек сейчас почти и не встретишь.