Эрик облокотился о стол, внезапно встревожившись.
— Надеюсь, тебя не тошнит снова, ведь так?
Она покачала головой, глаза ее стали огромными, до нее наконец дошло, что могло стать причиной ее состояния. О, Боже!
Глаза ее горели. Рот как будто заложило песком. Она отхлебнула воды.
— Что, черт возьми, происходит с тобой, Рыжая? Ты выглядишь так, будто белены объелась.
— Я только сейчас поняла, что беременна. — Тихий ее голос прозвучал для него громом небесным.
Глаза Эрика сузились.
— Райль Толмэн, — сказал он. Она в шоке уставилась на него:
— Откуда ты узнал?
— Этот подонок уже давненько глаз с тебя не сводит. — Он встал из-за стола так стремительно, что тяжелый стул опрокинулся. Он стоя смотрел на нее, с выражением холодного бешенства, кулаки его сжимались и разжимались.
— Мне так жаль, Эрик, — сказала она, стараясь смотреть на вещи его глазами и потерпев в этом неудачу. Почему он так взбудоражен этим? Ведь это у нее, а не у него будет ребенок.
Он отвернулся от нее.
Корабельный колокол пробил восемь. Она услышала плеск воды за кормой и завывания ветра. «Ребенок Райля», — подумала она. Сердце ее забилось сильнее, и она осторожно положила руку на живот. Было ли это всего лишь игрой ее воображения или действительно ее обычно тонкая талия слегка раздалась? Сколько же времени осталось до рождения ребенка?
Они с мамой поехали в Миллтаун восемнадцатого июля. Она точно помнила это, потому что в тот день тетя Эйлин отмечала в календаре дату приблизительного появления на свет собственного ребенка.
Это было в воскресенье. А с Райлем она была в пятницу ночью — в пятницу, шестнадцатого июля. Джинкс загнула пальцы, подсчитывая: август, сентябрь, октябрь, ноябрь.
Эрик наблюдал за ней, стриженая его борода ощетинилась от злости оттого, что все его планы рушились.
— Ну, так и на каком же ты месяце?
— Примерно на пятом.
— На пятом. — Слова его прозвучали осуждающе.
— Извини. Если б я знала об этом, то никогда бы не поехала с тобой. Он не ответил ей.
— Но я все так же готова выполнить договор, Эрик! — взорвалась она. — Если ты из-за этого так сердишься, то не сердись. — Она замолчала и уставилась на него. — Так что если ты по-прежнему хочешь меня…
— Если я по-прежнему хочу тебя? Неужели ты думаешь, что я бы спал на подвесной койке и нянчился с тобой эти два месяца, если бы не хотел тебя?
Он прижал ее к себе и требовательно впился губами в ее рот. Наконец он отстранил ее от себя. Глаза его были такими же серыми, как небо Сан-Франциско, и такими же пустыми, как склон горы, с которой вырублен лес.
— Ну что, ответил я на твой вопрос? — Он повернулся на каблуках и вышел, захлопнув за собой дверь каюты.
Медленно, очень медленно начала Джинкс стаскивать с себя платье. Она заключила соглашение и она сдержит свое слово. Ведь она обещала спать с Эриком — быть его женщиной. И он так терпеливо ждал.
Джинкс закрыла глаза, когда атласное платье накрыло ее ноги бледно-голубым облаком. Мама учила ее, что обещание — это священный договор, что его нельзя нарушать. И Джинкс не могла нарушить своего обещания.
«Но ведь ты же обещала ждать Райля!» — рыдало ее сердце. «Да, но тогда я еще не знала, что он — мой брат. Я не могу выйти замуж за собственного брата. И то, что я делала тогда с Райлем в саду, было греховно». Неожиданно она вспомнила ту сцену в маминой комнате, когда мама сказала ей, что Райль — ее брат, и как она пятилась назад, натыкаясь на стулья и столы. «Нет, нет, нет!» — противился ее рассудок сказанному. Джинкс думала, что не слышит маминых слов, но теперь они всплыли в ее памяти:
«Есть причина, по которой братья и сестры не могут жениться, дорогая. Джинкс, слушай! Если женщина спит — вступает в сексуальные отношения — с близким родственником, то это называется „инцест“. И из-за него случаются ужасные вещи. Дети от таких союзов часто бывают идиотами или больными. Мне тяжело говорить тебе такие вещи, дорогая, но ты должна это понять. Это не я не хочу разрешить тебе выйти за Райля: закон запрещает тебе это. Ведь ты не хочешь, чтобы у тебя родился больной ребенок, правда, дорогая?»
Джинкс отбросила воспоминания и открыла глаза. Невидящим взором уставилась она на качающийся фонарь. Неужели она носит в себе больного ребенка? Нет. Никогда. Не может то, что разделила она с Райлем, привести к рождению уродливого ребенка. Бог не позволит случиться этому.
Она сложила свою одежду и повесила платье. Потом прикрутила фитили на лампах и легла обнаженной поверх белого мехового покрывала. Она не хотела, чтоб между ними возникло какое-то непонимание. Она сдержит свое слово. Когда Эрик войдет и увидит ее обнаженной, он сразу поймет, что Джинкс намеревается сдержать свое слово. Потом, если уж он не захочет заниматься с ней любовью из-за ее беременности или из-за того, что она не девственница, это будет уже его решением.
Она оглядела свое тело. В полумраке груди ее были неприлично большими, как огромные шары медового цвета.
Ей не пришлось ждать долго.
Послышался звук поворачиваемого ключа, и дверь открылась. Он постоял с минуту, пока глаза его привыкали к темноте. Потом вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
Она его лица не видела. Он бросил куртку, поджег растопку и раздул огонь. Пламя оживилось, затанцевало, осветив ее округлые груди, бледные скулы и темные глазницы.
— Боже, ты прекрасна, — сказал он, глядя на нее. Его глаза заскользили по ее телу, остановившись на тонкой талии и на длинных грациозных ногах.
Эрик подошел к кровати, лег рядом с ней и наклонил свою темную голову к ее груди.
— Боже, ты прекрасна.
«Райль, — рыдало ее сердце. — О Райль, Райль!»
КИФ
Рождество 1886
Киф приехал домой на каникулы и увидел, что за время его отсутствия все изменилось. Детская в башне опустела, и Эдит переехала на второй этаж. Никто ничего не говорил о Джинкс.
Отец был очень сердечным, а мама — хрупкой, словно тонкий фарфор. Они с Эдит только что вернулись из Сан-Франциско, где, как сказал папа, кутили и тратили деньги. Они только и говорили, что о новых модах, магазинах и театрах. Похоже, юбки теперь носили уже, а воротнички выше, что-то в этом роде.
Эдит все болтала о каком-то зеленом шелковом платье, которое она приберегла для сочельника, и о красном — из тафты — для Рождества.
— Карр приедет домой! — закричала она вне себя от счастья.
— Расскажи нам о школе, — попросила Джо Кифа, — из твоих писем не слишком-то много узнаешь.
«Из твоих тоже», — хотел ответить Киф, но смолчал.
— Особенно не о чем рассказывать.
— Ты только учишься там, сын, — спросил отец, — или н спортом немного занимаешься?
