Пошла она, набрала муки, тесто замесила, печь затопила и начала ужин варить.
Дед пошел на ночь домой, — в село — ему надо было взять там еще улейки и кое-каких харчей; а отец сказал ей, что эту ночь он здесь переночует, а завтра раным-рано домой пойдет. А сказал он это только для того, чтобы дочка не плакала. Вышел из землянки, взял колодочку, привязал ее к углу хаты, а сам домой поплелся.
И только повеет ветер, а колодочка — стук-стук о стену, а дочка в хате:
— Это мой татонька дрова рубит.
Вот уже и ужин готов, а отец все не идет и не идет в хату. Ждала она, ждала, а потом думает: «Пойду погляжу, где он». Вышла, обошла вокруг хаты — нету отца. А на дворе темень, хоть глаз выколи. Вернулась в хату — неохота одной ужинать. Походила-походила по хате: «Пойду, — думает, — покличу, может, кто отзовется».
Вышла, стала на пороге и кличет:
— Ой, кто в лесе, кто за лесом, ко мне ужинать идите!
Никого не слыхать. Она опять:
— Ой, кто в лесе, кто за лесом, ко мне ужинать ступайте!
Не слыхать никого. Кличет она в третий раз.
Вот и отозвалась Лошадиная голова. Стучит-гремит, к дедовой дочке на ужин спешит.
— Девка, девка, открой!
Она открыла.
— Девка, девка, пересади через порог!
Она пересадила.
— Девка, девка, посади меня на печь!
Она посадила.
— Девка, девка, дай мне поужинать!
Подала она ей ужинать.
— Девка, девка, полезай мне в правое ухо, а в левое вылезь!
Как заглянула она в правое ухо, а там всяких пожитков видимо-невидимо! Чего там только нету!.. И одежда всякая, кони, кареты, и украшения. А золота и серебра!.. А денег!..
— Ну, бери ж, что тебе надобно и сколько хочешь, — говорит Лошадиная голова, это за то, что ты меня слушалась.
Вот набрала девка себе всякого добра и в левое ухо вылезла. А Лошадиная голова так и загудела, куда вмиг и пропала, будто сквозь землю провалилась.
Утром вернулся дед. Вошел в землянку — куда уж там! Не узнать ни землянки, ни дедовой дочки: в землянке, словно в светелке, убрано все и чисто, а дедова дочка сидит, как панночка, важная, в шелковом платье да в золоте, а возле нее слуги и служанки ходят, и только глазом она поведет — они уж знают, что ей надо. Только вошел дед, она сразу же обо всем, что было, ему рассказала, дала ему денег.
— Это, — говорит, — тебе, дедушка, за то, что ты меня, несчастную сиротинушку, принял.
Потом велела запрягать карету и к своему отцу поехала. Там ее не узнали, а как рассказала она обо всем, то мачеха так руками и всплеснула: думала ее со свету сжить, а оно совсем не так получилось. Погостевала она маленько, отцу денег дала и поехала в город, купила себе там дом и зажила панночкой.
Вот только она уехала, а баба и давай твердить деду:
— Отведи, да отведи и мою дочку туда, где была твоя: пускай и она станет панною!
— Что ж, пускай собирается, я отведу.
Она тотчас харчей наготовила — не пеплу и кирпичей с печки, как дедовой дочке, а муки, пшена и всяких сладостей. Благословила дочку.
— Слушайся, — говорит, — отца, куда поведет, туда за ним ты и ступай.
Пошли. Вошли в лес. А лес темный-темный, дубы такие толстые, что человеку не обхватить, и хотя бы где тропочка, и будто нога человеческая не ступала, даже тоскливо как-то.
Шли, шли, глядь — стоит хата на курьей ножке. Они вошли в ту хату.
— Бог в помочь!
Никого не слыхать. Заглянули под печь — никого.
— Ну, оставайся тут, дочка, а я пойду дровец тебе нарублю. А ты пока ужин свари.
Вышел и привязал опять к углу хаты колодочку, а сам домой двинулся.
Ветер дует, а колодочка — стук-стук, а бабина дочка в хате:
— Это мой татонька дрова рубит.
Наварила она ужин, ждет-пождет: нету отца. Вот вышла она и плачет:
— Ой, кто в лесе, кто за лесом, ко мне ужинать ступайте!
Никого не слыхать. Она в другой раз, в третий — не слышно.
И вдруг стучит-гремит Лошадиная голова…
— Девка, девка, отвори!
— Не велика пани — сама откроешь.
— Девка, девка, через порог пересади!
— Не велика пани — сама перелезешь.
— Девка, девка, посади на печь!
— Не велика пани — сама влезешь.
— Девка, девка, дай мне поесть!
— Не велика пани — сама возьмешь.
— Девка, девка, полезай мне в правое ухо, в левое вылезь.
— Не хочу.
— Коли ты, — говорит, — слушать меня не хочешь, то я тебя съем!
Схватила ее, полезла на печь, забралась в самый угол и съела ее, а косточки в торбочку спрятала и на жердочке повесила.
А баба ждет дочку. Вот-вот, наверное, приедет в карете панночкой.
А была у бабы собачонка, да такая, что всё правду сказывала.
Вот бегает раз собачонка возле хаты и лает:
— Гав, гав, гав! Дедова дочка — как панночка, а бабиной косточки — в торбочке.
Баба слушала, слушала, рассердилась, перебила собачонке лапу. А собачонка на трех ногах скачет и опять за свое:
— Гав, гав, гав! Дедова дочка — как панночка, а бабиной косточки — в торбочке.
Перебила ей баба и вторую лапу. Не унимается собачонка — все лает да лает, пока, наконец, баба все лапы ей не перебила. Она тогда уж катается, а все-таки за свое — гав, гав! и прочее… Разгневалась баба и убила собачонку.
— Это тебе, — говорит, — за то, чтоб не вещала, образина проклятая!
Вошел дед в хату.
— Ну, ступай, дед, ступай-таки мою дочку наведать: может, ее и на свете уж нету.
Пошел дед. Нашел и хатку, где бабину дочку оставил: вошел — никого нету. Посмотрел на печку, а там висит торбочка, костей полная.
— Правду, видно, говорила чертова собачонка, — сказал он.
Пришел домой, показал бабе косточки.
Начала баба его бранить:
— Ах ты, такой-сякой, нарочно ее зверям отдал, с умыслом со свету сжил.
И не стало бедному деду с той поры покоя до самой смерти. Эх, жил себе царь да царица, а у них на подворье криница, а в кринице — корец, моей сказке конец!
ИВАН-КОРОВИЙ СЫН
Начинается сказка с одного бедного хлопца. Не было у него ни отца, ни матери, и жил он все по чужим людям. Когда исполнилось ему лет шестнадцать-семнадцать, работал он уже не только за то, что его кормили, — пообещал ему хозяин телушку, коль прослужит он у него еще год.
Взял он телушку. Побегала телушка и отелилась. Теленка он зарезал, а корову сосал. И сделался сильным легинем[4], и с той поры стал называться Иван Королевич. Держал Иван корову лет пятнадцать. Потом корова состарилась и околела. Тогда он подумал и решил:
«Не пойду служить батраком, лучше пойду странствовать по свету».
Собрался и идет по дороге — лесами, пустошами, ведь селений поблизости не было. Вдруг видит — стоит на каменной скале человек, который берет в руки камень и растирает его в порошок.
Говорит Иван человеку:
— Кто ты таков? Пойдем поборемся!
— Я — Дробикамень.
— А я Королевич!
Начали бороться.
Говорит Королевич:
— Ну, бросай меня наземь ты.
Дробикамень ударил его оземь, и Королевич вгруз в землю по колена, а ноги не согнулись.
— Ну, бросай ты меня, только скорей, — сказал Дробикамень.
И Королевич бросил Дробикамня и вогнал его в землю по пояс.
Тогда Королевич вытащил его и говорит:
— А теперь будем товарищами. Давай жить неразлучно.
Пошли они вместе лесами. Однажды слышат сильный треск.
— Что это такое трещит?
Видят — человек выправляет кривое дерево, а ровное кривит.
Подумал Королевич: «Сильный же ты человек, раз такой бук согнуть можешь и выправить».
И думает: «Что делать — предлагать с ним побороться или лет?» А потом говорит:
— Не верю, чтобы был витязь сильнее меня.
И крикнул ему:
— Кто ты такой?
— Я — Кривичаща, ровное дерево кривлю, а кривое выправляю.
— Значит, нет у тебя другой работы? Идем поборемся!
Схватились. Говорит Королевич:
— Бросай ты!
Бросил его Кривичаща оземь и вогнал Королевича в землю по самый пояс.
Рассердился Королевич, выбрался и закричал:
— Ну, теперь держись хорошенько!
Ударил его оземь, вогнал по самые плечи. Вытащил Королевич Кривичащу из земли и говорит:
— Будем товарищами!
И пошли они дальше по свету. Королевич был у них за старшего.
Идут горами. Приходят на одну полонину[5]. А на той полонине хижина стоит, обе двери раскрыты — сенные и внутренние. Заходят в хижину, видят — все там есть, а живой души не видать.
Только три ружья на стене висят. Говорит Королевич:
— Хлопцы, давайте здесь жить!
Переспали ночь, едят, пьют, — всего вдосталь. Утром спрашивает Королевич:
— Хлопцы, кто пойдет со мной на охоту?
— Я пойду, — сказал Кривичаща.
Дробикамень остался за повара, варит полдник. Поставил котел с мясом, а в одиннадцать часов открывает двери дед Ногтиборода с бородой в два метра. Стал на пороге, поклонился:
