Учитывая, что со второй половины 20-х годов политический режим в Советском Союзе стремительно стал трансформироваться в жесткую единоличную диктатуру, попытки поалейционистов как-то выжить в этих условиях были с самого начала обречены на провал. И мало кто из власть имущих большевиков сомневался в том, что запрет «Поалей Циона» — это лишь вопрос времени. Симптоматично, что П.Г. Смидович, ведавший в советском руководстве еврейскими делами, в конце 1926 года заявил:
«Совершенно ясно, что если меньшевики и социал-революционеры у нас не имеют возможности проводить в жизнь своей программы и даже формулировать ее, то было бы несправедливо, если бы те же течения под флагом сионизма, то есть исходящие из среды еврейской мелкой буржуазии, получили бы эту возможность»[199].
Из сферы дискуссионной вопрос о запрете «Поалей Циона» должен был рано или поздно перейти в практическую. Произошло это 15 июня 1927 г., когда руководство госбезопасности в лице заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды, начальника секретного отдела Т.Д. Дерибаса и заместителя последнего Я.М. Генкина[200] направили Косиору совершенно секретную записку, в которой «в связи с усилением ЕКРП» просили ЦК «решить вопрос о ее дальнейшем существовании». А чтобы в партийных верхах особенно не раздумывали над этим «вопросом», авторы послания, между прочим, гарантировали, что, «поскольку в еврейских массах эта партия («Поалей Цион». — Авт.) маловлиятельна, ее ликвидация… пройдет совершенно незаметно и не вызовет ни с чьей стороны никакого протеста»[201].
Однако ничего определенного по этому обращению сразу на Старой площади так и не решили. Сталина и его ближайшее окружение тогда куда больше занимала подготовка к решительной схватке с троцкистско-зиновьевской оппозицией, чем судьба маленькой национальной партии. Спуская дело на тормозах, Сталин поручил Косиору продолжить вплоть до принятия окончательного решения по «Поалей Циону» переговоры с его руководством. Понимая, к чему идет дело, Косиор вскоре в жесткой форме потребовал от левых сионистов покаяться в таких прегрешениях, как самозваное представительство интересов еврейского пролетариата, агитация за еврейскую эмиграцию в Палестину, интриги против Коминтерна и евсекции и, наконец, недопустимое уподобление основоположника поалейционизма Б. Борохова Ленину. В том же ключе действовало и ЦБ ЕС, секретарь которой А.И. Чемерисский 20 декабря вновь обратился в ЦК, настаивая на разгоне ЕКРП[202].
Тем не менее прошло еще несколько месяцев, прежде чем в истории российского поалейционизма была поставлена логическая точка. Произошло это 24 мая 1928 г., когда политбюро ЦК ВКП(б) приняло следующее постановление с высшим грифом секретности «особая папка»:
«Утвердить постановление Оргбюро от 21 мая 1928 г.: “Согласиться с решением МК о необходимости ликвидации легально существующей партии ЕКРП (“Поалей Цион”)»[203]
Во исполнение данного решения чекисты более месяца тщательно подготавливали соответствующую операцию. В ночь с 25 на 26 июня они одновременно нагрянули с обысками во все московские поалейционистские организации. Взломав замки в дверях и шкафах, оперативники изъяли и вывезли на Лубянку документы, литературу, знамена, печати и другое имущество запрещенной партии. После чего были закрыты и опечатаны помещения ЦК и МК ЕКРП («ПЦ»), Еврейского коммунистического союза рабочей молодежи («Югенд Поалей Цион»), партийного клуба им. Борохова. В ту же ночь прошли также обыски в квартирах руководителей и активистов «Поалей Цион». Все они на утро были вызваны на Лубянку, где от имени советского руководства от них потребовали прекращения политической деятельности. Некоторые руководители ЕКРП, в том числе З.М. Брейтер и Кивин, наивно полагали, что все происходящее с ними и их партией не более чем результат недоразумения или провокации, вызванных интригами «евсековцев» или отдельных не в меру ретивых чиновников. Они даже пробовали протестовать против «неслыханного произвола в отношении коммунистической партии еврейского пролетариата СССР, секции Всемирного еврейского коммунистического союза (“Поалей Цион”)» и направили 3 июля возмущенное письмо М.И. Калинину. Однако им прямо дали понять, что решение о роспуске ЕКПР было принято на самом верху и не подлежит не только пересмотру, но и какому-либо обсуждению[204].
Поскольку с этого момента с легальным сионизмом в России было покончено, перед левыми приверженцами этой идеи встал закономерный вопрос: что делать дальше? Как бы отвечая на него своими поступками, одни вынуждены были отойти от политики и затаиться. Другие (очень немногие), оставшись верными своим общественным идеалам и уйдя в глубокое подполье, продолжали свою прежнюю деятельность. Третьи же (из числа «прикормленных» прежде властями партфункционеров) попытались примкнуть к стану победителей. Среди последних были те 27 бывших членов ЕКРП, которые в феврале 1930 года обратились в ЦК ВКП(б) и исполком Коминтерна с просьбой принять их в коммунистическую партию. Это решение они мотивировали следующим образом:
«Выступление нашей группы… может и должно быть использовано Коминтерном для встряски идеологических основ “Поалей Циона”, а следовательно, для откола в конечном счете от партий Всемирного еврейского коммунистического рабочего фарбанда (“ПЦ”) действительно коммунистических элементов с постепенным вовлечением их в местные компартии. Свою деятельность группа направит на демонстрацию банкротства идеологии «Поалей Циона» в СССР и придание этому факту значения показательного урока для заграничных партий “Поалей Циона”».
«Заявление 27-ми» поддержал один из бывших руководителей евсекций Диманштейн, заверивший ЦК, что оно будет иметь политический резонанс, особенно в Польше, Палестине и США, где «Поалей Цион» была весьма популярна в еврейской рабочей среде. 11 апреля секретариат ЦК «признал целесообразным» опубликование этого заявления в «Правде»[205] и еврейской коммунистической печати. Прием же бывших членов ЕКРП в ряды ВКП(б) решено было проводить тем не менее «на общих основаниях, установленных для выходцев из других партий»[206].
Ведя тихой сапой тотальную войну против сионизма, власти стали наносить решительные удары по всему, что так или иначе было с ним связано или служило для него «питательной средой». В результате выхода в 1928 году нового «Положения об обществах и союзах, не предусматривающих целей извлечения прибыли», а также принятия 30 августа 1930 г. постановления ЦИК СССР о «коренной реконструкции форм работы» общественных организаций одна за другой стали закрываться самодеятельные ассоциации еврейской общественности, занимавшиеся просветительской, благотворительной и культурной деятельностью. Происходило это в ходе так называемой перерегистрации общественных организаций, проводимой НКВД РСФСР. По его представлению были ликвидированы как буржуазные Еврейское историко-этнографическое общество (председатель Л.Я. Штернберг), комитет Общества по распространению просвещения среди евреев (председатель С.М. Гинзбург) и другие негосударственные еврейские объединения. Одновременно в ходе развернувшейся тогда новой антирелигиозной кампании начались гонения на иудаизм, официально квалифицировавшийся как потенциальный союзник сионизма. Председатель центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР Е.М. Ярославский так напутствовал участников состоявшегося в 1931 году совещания по антирелигиозной работе среди евреев:
«Выкорчевывайте крепко и основательно корни и корешки затхлого, отжившего старого мира… Выкорчевывайте вместе с религиозностью и национализм… Разоблачайте воинствующий сионизм, покажите его служебную роль помощника империализма»[207].
Наряду с православными храмами безжалостно уничтожались сотни синагог. В РСФСР, на территории которой до революции действовало 447 синагог, к 1 декабря 1933 г. было закрыто, по сведениям Комиссии по вопросам культов при президиуме ВЦИК, 257. В одной только Одессе из 48 синагог, существовавших там до установления советской власти, закрыли 47. Многие религиозные деятели иудаизма подверглись репрессиям. Так, в 1937 году расстреляли главу московской общины любавичских хасидов М. Бен-Айзика[208]. Со свертыванием НЭПа было ликвидировано и легальное приготовление богослужебной ритуальной пищи, которой в иудаизме традиционно придается большое значение. И даже попытки зарубежных еврейских религиозных организаций как-то обеспечить своих единоверцев в СССР, например, мацой встречались властями в штыки. Правда, под нажимом мирового общественного мнения советское руководство в конце концов пошло в этом вопросе на компромисс, причем не без выгоды для себя: решением политбюро от 3 ноября 1931 г. Наркомату внешней торговли разрешалось включить в номенклатуру посылочных операций Торгсина[209] мацу («каковую принимать в порядке индивидуальных посылок из-за границы»), с тем чтобы «председателю Торгсина т. Шкляр выручить за эту операцию не менее 1 млн. рублей в иностранной валюте»[210].
