с Байсан.
Миновав арабский квартал, Фернан Рандель ступил на улицу, где можно было встретить исключительно европейцев: офицеров и штатских, а также дам в светлых нарядах и изящных шляпках.
Здесь находилось несколько кафе, где любили встречаться французы. Разумеется, эти заведения отличались от тех, какие можно увидеть в Париже: они представляли собой небольшие беседки, обнесенные решетками, увитыми вьющимися растениями. Столики и плетеные кресла были очень просты, зато отсюда открывался великолепный вид на переливчатую поверхность моря. В этих кафе подавались устрицы, кофе и красное вино, которое делали монахи-трапписты, чей монастырь находился неподалеку.
Фернан замедлил шаг, прикидывая, не зайти ли в одно из таких заведений, чтобы посидеть и подумать, но тут его внимание привлекла одна из лавок, где продавались европейские товары.
В витрине сидела чудесная кукла с искусно раскрашенным фарфоровым лицом и роскошными золотистыми волосами, одетая в платье розового муслина с кружевами и лентами. Фернан не представлял, откуда здесь могла взяться такая красавица. Наверное, ее привезли из Парижа.
Париж! На мгновение майор закрыл глаза. Здесь не было ни единого дня без солнца, а там… Он вспомнил пасмурное небо, туман и прохладу, запах сырости, идущий от Сены. Он не мог сказать, хочет ли вернуться туда, но знал, что это невозможно, так же, как попасть в прошлое.
Подумав о своем детстве, в котором не было игрушек и вообще ничего своего, он решительно вошел в лавку.
Ситуация с Жаклин тревожила майора. С тех пор, как Франсуаза с девочкой едва не угодили под колеса повозки, женщина решительно отказалась выводить ребенка за пределы дома и сада. Маленькая арабка часами сидела в отведенной ей комнате или одиноко блуждала среди растений, так, словно не понимала, где находится, и Фернан все больше думал о том, что рано или поздно девочка просто зачахнет.
Новый дом оказался далеко не таким просторным, как прежний, но Франсуаза не унывала. Она обставила его без всякой вычурности, и Фернана это вполне устраивало. Женщине очень нравилось, что в саду все цвело, что там были посыпанные гравием дорожки и миниатюрный фонтан. Здесь Жаклин могла бы весело проводить время. Но маленькая бедуинка не хотела резвиться и играть.
Звякнул колокольчик — Фернан вышел из лавки под палящее солнце с куклой в руках. Почему-то он сразу решил, что ее нужно назвать Натали.
Подойдя к особняку, мужчина подумал о том, что, хотя в их доме и появился ребенок, детского смеха так и не было слышно.
Разморенная жарой Франсуаза сидела на террасе в плетеной качалке и обмахивалась веером. На вопрос Фернана, где Жаклин, она небрежно махнула рукой в сад.
Развернувшись, майор сошел с террасы. Куклу он предусмотрительно оставил на скамейке снаружи: почему-то ему не хотелось, чтобы подарок девочке вручала Франсуаза. Он желал сделать это сам. И вовсе не потому, что надеялся завоевать ее привязанность. Он просто чувствовал, что так будет правильнее.
Жаклин стояла у фонтана и, не мигая, смотрела на воду. Наверное, бесконечное движение струй драгоценной влаги казалось ей волшебным.
Фернан подумал, что когда она вырастет, станет настоящей красавицей: волосы, несмотря на то, что сейчас они коротко острижены, — блестящие и густые, кожа отливает карамелью, брови — будто нарисованные, и все лицо — как камея. И тут же задал себе вопрос: а та, другая, ее сестра-близнец, разделившая эту красоту, жива ли она?
— Жаклин! — позвал он, и ребенок оглянулся.
То, что девочка откликается на новое имя, Фернан считал большим достижением.
— Вот! — он протянул ей куклу. — Это тебе.
К его изумлению, Жаклин отшатнулась и закричала от страха. Она замахала руками, а потом закрыла ими свое лицо.
Фернан догадался, в чем дело. Девочка никогда не видела кукол! Если она и играла, то с какими-то тряпочками, палочками и камушками. У него защемило сердце, и он произнес как можно мягче:
— Не бойся! Она не настоящая. То есть настоящая, но не живая. Но и не мертвая. Это игрушка. Ее зовут Натали. — Несколько мгновений Фернан мучительно соображал, что можно делать с куклами, а потом сказал: — Ты можешь раздевать и одевать ее, причесывать, кормить, разговаривать с ней. Заботиться о ней. Сделать своей подружкой. Ты способна сама вдохнуть в нее жизнь.
Он посадил куклу на скамейку возле фонтана, надеясь, что через какое-то время Жаклин перестанет бояться и заинтересуется игрушкой.
Растерянный и огорченный, Фернан вернулся на террасу.
— Я купил Жаклин куклу, но она ее испугалась, — признался он жене.
Франсуаза не удивилась. Она сказала:
— Нам с ней не справится. Домашнее образование не поможет. В лучшем случае мы получим плохо обученную обезьянку. Потому я решила отдать Жаклин в закрытое заведение. В пансион.
Фернан едва не потерял дар речи.
— Ты хочешь отправить ее в Париж?!
— В Париж? — Франсуаза фыркнула. — Я сама никогда не была в Париже! Нет. Я узнала, что такой пансион только-только открылся здесь, потому что многие дамы хотят уберечь своих дочерей от влияния армейской среды, да и от местной культуры. К ведению занятий и воспитанию детей привлечены монахини и несколько светских воспитательниц.
— Но Жаклин — не европейка. Она даже не знает французского! Ее не примут.
— По документам она — наша дочь. К тому же мы щедро оплатим ее воспитание и обучение.
— Но как ты сумеешь объяснить все это в пансионе?!
Франсуаза сверкнула глазами.
— Не было случая, чтобы я что-нибудь не придумала.
— Но если она вырастет не в нашем доме, а в закрытом заведении, тогда тем более никогда не признает нас за родителей, — задумчиво произнес Фернан.
— Мы станем навещать ее по воскресеньям и забирать к себе. К тому же не существует вещей, которые нельзя внушить человеку. Тем более, если за дело возьмутся монахини. Кстати, они приобщат Жаклин к новой вере. Пройдет время, и ты убедишься, что я была права.
— Не знаю, — с сомнением промолвил майор, и Франсуаза призналась:
— А еще я боюсь арабских слуг. Они с легкостью признают в ней свою. Если кто-то из этих женщин заговорит с Жаклин?! Я не могу вечно прятать от них девочку.
Пользуясь своим служебным положением, Фернан взял в охранники молодого солдата. С садовником и конюхом все тоже устроилось, а вот найти женскую прислугу из числа белых было практически невозможно, потому каждый день в дом являлись две молчаливые, облаченные в длинные одежды, обвешанные дешевыми украшениями женщины с мрачным взглядом черных глаз. Они быстро, хотя далеко не всегда хорошо, выполняли порученную им работу и уходили, получив несколько мелких монет.
Всякий раз после этого
