было проверить. (Например, оценки части национального продукта СССР, расходуемой на нужды обороны и потребности ВПК, в зависимости от того, кто их давал, — от «государственников»: премьера Рыжкова, его зама Абалкина и ответственного за ВПК Бакланова — до «рыночников»: Шаталина, Петракова, Медведева или Аганбегяна, — могли варьироваться от 18 до 40 %, а бюджетные затраты на те же цели от 12 до 25 %).
При этом государственные траты на предполагаемые оборонные нужды страны представляли собой лишь часть затрат Советского Союза на поддержание статуса мировой сверхдержавы. К ним надо добавить расходы на удовлетворение аппетитов руководителей многочисленных «клиентов» СССР, составлявших несколько концентрических кругов советской «красной империи», начиная от стран — членов Варшавского договора и кончая советскими «друзьями» в странах Азии, Африки и даже в Латинской Америке (одно только поддержание на искусственном дыхании кубинской экономики требовало от СССР 5 млрд рублей ежегодно).
При этом сами эти цифры имели чисто символическое значение, поскольку не отражали ни «дружеские» цены за энергоносители, ни безвозвратную военную помощь, ни то, что курс самого рубля определялся советским руководством «политическим», а не рыночным путем. Очевидно, что авантюризм внешней политики кремлевских «старцев», выражавшийся в конце 70-х годов в африканских «походах» в Эфиопию, Анголу, Мозамбик, и вторжении в Афганистан ускоряли сползание советской экономики к банкротству.
Можно сказать, что экономическое фиаско Советского Союза помимо врожденного и неизлечимого порока его антирыночной модели объяснялось двумя непомерными амбициями, которые руководители СССР пытались реализовывать одновременно: выполнять социальные обещания утопического коммунистического проекта, взвалив при этом на страну роль мировой супердержавы.
Тем не менее до какого-то времени даже представители либеральной элиты, сформировавшиеся в советские годы, оставались пленниками прежних идеологических догм. Так, например, немалое число «шестидесятников», воодушевленных хрущевской разрядкой, и в частности академик Сахаров, продолжали верить в возможность конвергенции капиталистической и социалистической экономических моделей, которая позволила бы соединить эффективность рыночной экономики с уровнем социальной защиты, обеспечиваемым (теоретически) при социализме.
Это может в какой-то степени объяснить сюрреалистическую картину многочасовых схоластических дебатов внутри Политбюро уже при Горбачеве о том, как следует окрестить выпускаемую из подполья частную собственность. Предложения официальных названий этого «запретного плода» варьировались от «трудовой собственности» до «коллективной и кооперативной». Эта схоластическая дискуссия показывает, что едва ли не главной заботой уже перестроечного Политбюро был не поиск срочных решений для спасения страны от надвигавшегося экономического и социального кризиса, а стремление во что бы то ни стало избежать публичной легализации этого «контрреволюционного» термина.
Георгий Шахназаров рассказывал, что озабоченность партийных «святош» вызывало опасение, что советское население воспримет меры по внедрению в экономику элементов рынка как угрозу того, что вместе с этим «застенчивым» капитализмом вернется пресловутая угроза «эксплуатации человека человеком», которую гневно обличали основатели марксизма в коммунистическом «Манифесте».
Давно оторвавшиеся от повседневной жизни советских людей партийные вожди вряд ли были в курсе одного из популярных анекдотов на эту тему в серии вопросов и ответов «армянского радио». Ответ на вопрос: «В чем разница между капитализмом и социализмом?» гласил: «При капитализме один человек эксплуатирует другого, а при социализме — все наоборот».
Однако если по мере расширения масштабов перестройки Горбачев все яснее отдавал себе отчет о необходимости радикального изменения всей экономической матрицы системы, он тянул с принятием давно назревших решений, откладывая экономические вопросы «на потом». Он понимал, что на этой скользкой почве ему будет трудно добиться консенсуса не только в Политбюро, но даже внутри своего окружения.
Не надо забывать, что у Горбачева не было той свободы, которой обладали его коллеги, новые лидеры в странах Восточной Европы, когда приступали к своим радикальным экономическим реформам. Они могли их начинать «с чистого листа» без оглядки на недавнее социалистическое прошлое еще и потому, что освобождение от него воспринималось населением как часть обретения национальной независимости после десятилетий вынужденного существования не только в условиях политических порядков, навязанных Москвой, но и чужой экономической модели, привнесенной советскими войсками.
Поскольку Горбачев не мог оправдать свой «родной» социализм иностранной оккупацией, он должен был сохранять связь с советской историей и из-за этого строить «подвесной мост» через пропасть, отделявшую командно-административную экономику Госплана от рыночной. Или же пытаться преодолеть эту пропасть в несколько прыжков с предсказуемыми результатами.
Все это, не оправдывая его колебаний, хотя бы объясняет попытки лавировать между все более острыми потребностями решения повседневных проблем разваливавшейся советской экономики и различными вариантами проектов отказа от нее, что добавляло к политическим страстям накапливавшиеся элементы экономического хаоса.
Естественным следствием этого было стремительное ухудшение условий жизни широких слоев населения, которые, не получая «дивидендов» от введения демократии, начинали разочаровываться в политических «подарочных наборах» перестройки.
В Москве дело не дошло до «Марша пустых кастрюль», как в Чили летом 1973 года при правительстве социалиста Альенде, но гул от стука по мостовой касок шахтеров, бастовавших из-за того, что в кузбасских магазинах пропало большинство продуктов и товаров, включая мыло, проникал в окна Верховного Совета.
Непродуманные решения о начале массовой антиалкогольной кампании, драматически сократив поступления в бюджет, одновременно нанесли ощутимый удар по популярности генсека, получившего в народе прозвище «минеральный секретарь». Контролируемый сторонниками Ельцина телевизионный канал немедленно провел параллель между этой кампанией и печально знаменитой «прохибишн» — эпохой антиалкогольной борьбы в США в 30-е годы, способствовавшей расцвету американской мафии.
Другой важнейший источник доходов национального бюджета — экспорт энергоресурсов — был к тому времени серьезно подорван из-за договоренности между администрацией Рональда Рейгана и саудовским королем о значительном увеличении продаж нефти на мировом рынке. В результате цена на нефть, основной источник наполнения государственного бюджета, не поднималась выше 10 долларов за баррель.
Горбачев говорил мне позднее: «Если бы я мог опереться, как Путин, на нефть ценой выше 100 долларов, бо́льшая часть политических проблем перестройки были бы решены». Возвращаться же к пополнению казны за счет массированной продажи водки, как делали до него практически все советские вожди, включая Андропова, Горбачев не хотел.
Однако открыть в конце концов досье экономической реформы Горбачева заставили не падение цен на нефть и не взлет нелегального спроса на водку, а сама логика начатых реформ.
Чтобы придать ее проекту максимально презентабельный вид, Горбачев поручил работу над ним двум популярным экономистам-рыночникам, Станиславу Шаталину и Григорию
