послал на ток.
Арташес отошел от окна, взглянул на часы — было начало восьмого, уже темнело. Он решительно прошел в приемную и обратился к секретарше:
— Я сегодня уже в третий раз прихожу сюда. Будьте добры, скажите Габриеляну, что если у него нет времени сейчас принять меня, то я уеду.
Секретарша, пожилая женщина, лет двадцать сидевшая за этим столиком, изумленно вскинула на Арташеса глаза: редко кто из посетителей осмеливался выставлять Габриеляну требование подобного рода и в подобной форме.
— Но он просил подождать. У него сейчас нет времени принять вас, вы же у него не один.
— Вот я и говорю: если у него сейчас нет времени, я уеду. Кстати, он у меня тоже не один: в колхозе началась жатва, а я сегодня бессмысленно весь день загубил! Видите, на улице дождь — я должен быть в селе, меня люди ждут.
— Хорошо, — пожала секретарша плечами, — я так и передам ему.
— Так и передайте.
Секретарша встала из-за стола, прошла в кабинет Габриеляна. Добрая женщина знала: раз Габриелян заставил этого человека зря болтаться по коридору, значит, зол на него. Поэтому, пройдя в кабинет, она передала слова Арташеса в основательно смягченной форме и не упомянув о том, что Габриелян у него не один…
Через минуту она вновь появилась в приемной и сказала:
— Товарищ Габриелян ждет вас.
Арташес кивнул ей и прошел в кабинет. Секретарша проводила его участливым взглядом: многие входили в этот кабинет с гордо поднятой головой, но выходили оттуда совсем иными…
Габриелян что-то писал. Он на миг оторвался от своих бумаг; указал глазами на стул по другую сторону стола. Арташес сел и закинул ногу на ногу, но, спохватившись, что поза его выглядит несколько вызывающей, ногу опустил.
— У меня тут срочное дело одно, сейчас закончу, а ты, чтобы тебе не было скучно, пока почитай вот это, внимательно читай. — И положил перед ним несколько отпечатанных на машинке страниц, скрепленных металлической скрепкой.
Арташес взял бумаги, прочитал заглавие: «Добро или зло?» Бойкое заглавие.
«Можно без преувеличения сказать, что пятьдесят процентов зла, которое творят люди, это — добро, сделанное не так, как надо». Неплохо сказано, хотя насчет процентов — кто его знает, может, и больше.
Габриелян кончил писать и теперь, откинувшись на спинку кресла, внимательно наблюдал за Арташесом. Тот дочитывал последние строчки «сигнала». «Председатель Гарихачского колхоза, конечно, уверен, что сделал доброе дело. Не станем спорить: без воды не прожить. Но в свете указанных фактов позволительно задаться вопросом: а не слишком ли это смахивает на то добро, что в конечном счете оборачивается злом? Нам кажется, руководителям района следовало бы хорошенько поразмыслить над этим далеко не риторическим вопросом. Ибо авантюризм, в какую бы тогу он ни рядился, остается авантюризмом!»
— Ну, что скажешь? — спросил Габриелян, когда Арташес положил бумаги на стол.
— Не знаю, — пожал тот плечами. — А вообще-то написано бойко. Вот уж не ожидал, что из гарихачца может получиться такой газетчик.
— А он что, из Гарихача?
— Коренной гарихачец!
— И ты еще шутишь?
— А что мне остается делать? Плакать, что ли? Ну написал и написал, его дело писать.
Габриелян придвинул к себе бумаги, перелистал их.
— Но тут все вроде правильно написано…
— Вот именно, вроде…
— Он послал эту статью в республиканскую газету, те переслали в область, а из области — к нам…
— Да, вижу, на первой странице чья-то размашистая рука начертала что-то насчет проверки фактов и принятия мер. И не одна рука…
Габриелян почесал затылок.
— Ума не приложу, что мне делать… Заварил ты кашу!
— Проверьте факты, примите меры, — улыбнулся Арташес.
— Легко сказать… — поморщился Габриелян. Видно было, что вся эта история крайне неприятна ему и он действительно не знает, как быть.
— Ты напиши, что все было сделано с благословения общего колхозного собрания.
— А то, что ты обращался за трубами к частному толкачу, это тоже с благословения общего собрания?
— Это уже нет, — признался Арташес, — это я сам придумал.
— Вот за это и будешь отвечать, — буркнул Габриелян и добавил скороговоркой, не глядя на Арташеса: — На днях будет бюро, выступишь, скажешь, что, мол, виноват, ошибся. Понимаешь? Мы оставляем тебе, так сказать, двери открытыми.
— Двери? Чтобы я мог улизнуть незаметно?
— Не придирайся к словам, главное — выпутаться из этого дурацкого положения. Поступил сигнал, мы обязаны как-то реагировать на него, так?
— И только поэтому я должен принять на себя какую-то вину? Ну, а если ее нет, этой вины?
— О господи, я и сам знаю, что ее нет, но что-то ведь надо предпринять и покончить с этим! Или тебе хочется, чтобы в дело вмешались следственные органы? Дело-то пустяковое.
— Тогда зачем же его раздувать? Напишите или позвоните в область, что дело пустяковое, никто от него не пострадал, а колхозники и сам колхоз — выиграли. Ты пойми, мы сейчас проводим воду на фермы, в свинарники, труд людей облегчается, сельчане радуются!..
— Знаю, слышал, молодец! — уже раздражаясь, сказал Габриелян. — Но как-то ведь надо ответить на эти бумажки! — Он щелкнул ногтями по статье. — Не ответишь, они, чего доброго, пропечатают в газете, да еще нас притянут, тогда уже совсем не расхлебаешь! Ну как, согласен?
— Нет.
— Да ты войди в мое положение, дурень, я тоже человек! Тебе ведь ничего не стоит сказать два слова: «Виноват, мол, пошел на это не из личной корысти, а ради интересов колхоза,
