Читаем без скачивания Личный враг князя Данилова - Владимир Куницын

— Мне тебя учить? Это же вы, русские, придумали народную партизанскую войну! Ни званий, ни откуда ты взялся, ни дураков из штаба. Воюй, сколько хочешь. Если сможешь.

Данилов задумался. А ведь прав француз! До чего же он все-таки здорово соображает.

— Хорошо. Пожалуй, ты опять прав, для меня это выход. Гусарский подполковник Давыдов не стеснялся в партизаны уйти, значит, и мне не зазорно. А ты? Сам-то что делать будешь? За нас воевать или за немцев?

Николай испытующе смотрел прямо в глаза Каранелли. Тот отвел взгляд, посмотрел куда-то в пространство, вздохнул и медленно, с небольшими паузами заговорил:

— Не знаю… правда не знаю! Мне бы понять, за кого Франция сейчас воюет… может, тогда и отвечу…

Потом перевел взгляд в лицо Николая и твердым голосом добавил:

— Одно могу точно обещать — в тебя стрелять не стану! Надеюсь, ты тоже.

II

Лес кончился, и впереди лежало большое пшеничное поле. Желто-золотистые колоски уже поднялись по пояс. Левее расположилось село в полсотни дворов. Впереди, в дальнем конце поля, виднелось несколько маленьких, словно игрушечных домиков, за которыми просматривался лесной массив.

— Карту помнишь? — спросил Каранелли.

Данилов напрягся, пытаясь представить окрестности Красного, но ничего на ум не приходило.

— Нет!

— Понятно, сто тридцать лет прошло, — легкая усмешка коснулась губ, — слева Середнево, а там, подальше Смилово. Без еды, князь, мы долго не протянем, надо идти к людям. Предлагаю в Смилово, там лес рядом, да и народу поменьше.

Погода постепенно налаживалась, низкая серая облачность разошлась, начали появляться просветы голубого неба. Со стороны Красного раздавался гул, несомненно, это были звуки боя: то глухие мощные разрывы, то необычные лающие частые выстрелы, то какой-то непонятный вой.

Самолет появился неожиданно, вывалившись из облаков. О том, что это, Николай догадался сразу. Что еще могло лететь по небу, широко раскинув крылья, как кавказский орел, парящий над ущельем? Только самолет был намного больше и летел быстрее. Он прошел вдоль большака в сторону Смоленска, и в считанные мгновения скрылся за верхушками деревьев.

Через минуту в небе вновь послышался рев мотора, и самолет, возможно тот же, показался с запада. Теперь он шел над полем в сторону шагающих к деревне русского и француза. Каранелли сразу как-то подобрался, взял наизготовку оружие, внимательно глядя на летающую машину, привычно определяя расстояние. Мгновенно обострившиеся инстинкты опытного бойца подсказали ему, что это атака, причем направленная непосредственно на него.

Самолет опускался все ниже и ниже, жуткий вой забирался в душу, пытаясь выпустить на волю страх. На крыльях вспыхнули неслышные в реве огоньки. Конечно, это были выстрелы, несущие верную смерть. Но очереди получились слишком короткими. Железная птица, чуть дернувшись в полете, стремительно рванула вверх и, мелькнув крыльями с нарисованными крестами, ушла в сторону Красного. Опередивший на долю секунды пилота, Каранелли выстрелил, и одна из пуль пробила плексиглас фонаря, нарисовав перед лицом фашиста паутину трещин. Тот счел за благо дернуть штурвал на себя, отворачивая от столь опасного противника.

Каранелли обернулся. Рядом стоял побледневший Данилов. В руке он держал пистолет.

— Ты хоть выстрелить успел? — чуть усмехнулся француз.

— Один раз.

— Страшно было?

— Жутко!

— А чего стоял тогда, не прятался?

— Сам знаешь, — побежал, повернулся к врагу спиной, считай погиб! А тебе, можно подумать, не страшно?

— Еще как! А что касается нашей тактики образца восемьсот двенадцатого года, то, думаю, она теперь немного другая.

— Не знаю, может, и другая. Но сейчас лучшей будет бегом отправиться в Смилово. Пока еще что-нибудь не прилетело.

III

Деревенька на первый взгляд ничем не отличалась от тех, что Николай много раз видел в России. Только стоящие вдоль улицы высокие столбы с натянутыми веревками, унылой вереницей выбирающиеся за околицу и тянущиеся к соседнему Середнево, нарушали привычный пейзаж.

Данилов предложил войти в первый же дом, но Каранелли отрицательно покачал головой.

— Лучше тот, что ближе к лесу.

У калитки Данилова и Каранелли встретила смешная беленькая с рыжими подпалинами собачонка. Она так старательно выполняла обычную работу, облаивая непрошенных гостей тонким заливистым голоском, что в соседних домах всполошились все псы. Под аккомпанемент разнокалиберного лая на крыльце показался седой дед в застиранной рубахе и штанах, плотно охватывающих ноги ниже колена, зато необъятных на бедрах. На ногах у него были лапти.

— Цыц, лахудра!

Грозный окрик не произвел на продолжающую голосить собачонку никакого впечатления.

— Ах ты отродье чертово! — Дед сдернул с жерди короткий сапожок и резко кинул. Глухой удар по доскам забора словно выключил лай, поджав хвост, четвероногий охранник ретировался под крыльцо.

В доме проглядывалось отсутствие женской руки. Хоть пол и выглядел подметенным, но разбросанные вещи сразу бросались в глаза. Дед усадил гостей в горнице и, взглянув на вымазанную засохшей кровью гимнастерку Каранелли, спросил:

— Ранен?

— Царапина. Машину нашу на тракте немцы из танка подбили.

— Немцы на большаке?

— Да, на Смоленск пошла колонна, — вмешался Данилов.

— Вот как? — Дед замолчал, раздумывая. — В Красном-то стрельбу слышал, самолеты бомбили, но что на Смоленск немец попер, и подумать не мог. Что же вы, солдатики, остановить немчуру-то не можете?

— Нам бы попить, отец, — Каранелли попытался перевести разговор на другую тему.

— Сейчас, сынки, и поесть, и попить, все будет. Солдата, хоть он и отступает, все одно, кормить надо.

На столе появился хлеб, следом за ним картошка, лук зеленый, огурцы, сало. Потом большая бутыль с бледно-мутной жидкостью, заткнутая свернутой бумагой, и три стеклянных бокала странной формы, которые дед назвал стаканами.

Пока хозяин резал хлеб и сало, Николай почувствовал, что слюна, заполнила рот. Не удивительно, солнце уже клонилось к горизонту. День проскочил незаметно.

— Ну что же, солдатики, давайте за знакомство! — Хозяин разлил жидкость по стаканам. — Зовут меня дед Василий. А вы кто будете?

— Я Лев Каранеев, Лева. А это — князь Данилов, Николай Тимофеевич.

— Веселый ты парень, — хохотнул дед Василий, — ладно, поехали!

Лихо, будто кавалерист старой закваски, дед опрокинул содержимое стакана в рот. Тыльная сторона ладони прошлась по длинным, слегка закрученным усам, таким же белым, как и шевелюра. В довершение хозяин негромко крякнул и со стуком поставил посудину на стол.

Переглянувшись, Данилов и Каранелли решили не отставать, чтобы не вызывать подозрений. Синхронно оба, несмотря на неприятный запах, влили в себя жидкость.

Позже Николай не раз удивлялся, — почему он остался жив. Провалившееся в глотку пойло встало колом, обжигая гортань. Несколько капель просочились в ноздри. Ощущение было такое, словно он мгновенно разжевал пару горьких красных перцев и в дополнение положил на язык ложку ядреной горчицы. Дыхание перехватило, и все попытки протолкнуть в легкие воздух заканчивались неудачей. У Данилова уже начало темнеть в глазах, когда, наконец, мощно откашлявшись, удалось вдохнуть, неглубоко, но достаточно, чтобы не умереть на месте. Потом еще и еще.

Темнота в глазах отступала, и Николай начал воспринимать происходящее вокруг. Напротив, часто и по-прежнему синхронно, хватал воздух широко раскрытым ртом Каранелли. Выпученные глаза и лицо цвета молодой свеклы делали его слабо узнаваемым. Слева спокойно сидел дед и задумчиво жевал стрелку лука, не обращая внимания на гостей.

— Ядреный у меня самогон, — медленно, отстраненно глядя в пространство, негромко проговорил хозяин, — с непривычки до печенки забирает.

Видимо, не первый раз ему приходилось видеть реакцию на угощение. Заметив, что гости понемногу приходят в себя, он заговорил, подвигая тарелки:

— Закусывайте, ребята, закусывайте! Еда на войне первое дело!

Дед аппетитно захрустел огурцом, и, увидев, что к нему присоединились гости, добавил:

— Вот вы, ребята, шутки шутите, а я взаправду вместе с князьями служил.

— Не может быть! — среагировал Каранелли, мгновенно понявший, что хозяину хочется поговорить. Нужно только поддакивать, и информация польется рекой. Может, удастся понять, что же здесь странного, — служить в одном полку с князьями?

— А вот и может! Десять лет, с девятьсот седьмого года в лейб-драгунском Московском полку!

Данилов замер. Если сейчас, после стакана самогона, его и можно было еще чем-нибудь пронять, то только этим сообщением. Изо всех сил он пытался уложить в начинающей хмелеть голове следующее. Давным-давно этот старик служил в Московском драгунском полку. Николай тоже. В этом же полку, еще месяц назад. Но на сто лет раньше! Сложная мысль, которую никак не удавалось ухватить за хвост, прорвалась наружу одним-единственным словом.