— А где тогда настоящий? — вырвалось у Лени.
Залесский вздохнул.
— Трудно сказать. История запутанная и вряд ли кончается в Крутове. Но вот что вы Константина Игнатьевича в этом деле заподозрили, так уж это совсем зря. Он действительно из дворян, бывший чиновник. Но знаете что?.. Он еще до революции подарил городу всю свою дорогостоящую библиотеку… А в Крутов был сослан много лет назад за сочувствие революционерам… А потом, когда кончился срок ссылки, Константин Игнатьевич не поехал в Петербург, а остался здесь. В девятьсот пятом году он прятал у себя в доме большевиков, за которыми по всей России гонялись жандармы. Теперь он про все это пишет книгу.
Все подавленно молчали. В баньке наступила тишина.
— Мы не знали, — сказал Адриан.
— Ну что же делать, бывает. — Залесский снова щелкнул замочком портфеля. — А театр вы запросто могли поджечь. Это уже другой факт. Теперь сами знаете — картина ничего не стоила. Ну, а если бы возник пожар?
В баньке, кажется, притихли даже голуби, не только мальчишки. Да и что говорить, ведь товарищу Залесскому было понятно, что театра никто не собирался поджигать.
— А вот то, что сами потушили пожар, тут молодцы!
— Это Митря один.
— Не, он тоже помогал тушить. — Митря толкнул плечом Адриана.
Залесский поднялся с места.
— Ну что же… Знаете что? — Он с хитринкой в глазах обвел взглядом мальчиков. — Мне почему-то кажется, милиция не найдет «неизвестных лиц». — Вынул папироску, покрутил и продолжал: — Только давайте условимся, если будете опять кого-нибудь подозревать — приходите сперва ко мне. Губисполком, товарищ Залесский. Вас пропустят. Понятно?
Адриан и его друзья, как по команде, кивнули головами.
— Ну так, сегодня у нас тринадцатое… — Залесский вынул из внутреннего кармана кожанки часы и взглянул на них, будто хотел убедиться, что сегодня действительно тринадцатое число. — Насколько мне известно — скоро в школу, так что договоримся: пока займемся науками. Идет?
Трое опять кивнули, а Адриан сказал:
— Я здесь в школу больше не пойду. Я уезжаю. Мы уже складываемся.
— Вот как? Куда же?
— В Ленинград. Папа на завод поступил, и мы все уедем.
— Ну что же, завидую. Хороший город. Я там тоже живал… Ну, пока, друзья. Желаю успеха… С остальными, надеюсь, еще увидимся…
Товарищ Залесский пожал руку каждому из мальчишек. Потом наклонил голову и вынырнул из баньки.
Он, наверное, уже миновал двор и вышел на улицу, когда Митря, наконец, нарушив общее молчание, сказал:
— Вот это да дядька, свой!..
Из Ленинграда пришла телеграмма. Отец сообщал, что квартира снята и что сам приехать не может — занят на заводе. Велел продавать лишнее и готовиться к отъезду.
Вскоре на воротах их дома появилось объявление. На листке из тетрадки в клеточку старательно выведено:
Срочно ввиду отъезда продаются: буфет дубовый, 2 шкафа. Стол обед. и пис. Стулья и друг. дом. вещи.
Приходили люди. Заглядывали под обеденный стол и открывали и закрывали дверцы шкафов. Садились на стулья. Почему-то все интересовались качалкой, которая не продавалась. Качалка была какой-то памятью.
На кухне всхлипывала Агафоновна. Слоняясь по квартире, Адриан зашел и туда.
— Чего ты плачешь?
— Уезжаем, вот и плачу, — отвечала та, вытирая слезы краем кухонного полотенца.
— Так ведь и ты с нами едешь?
— Потому и реву, что еду. Жалко.
— Кого?
— Да никого. Жалко, что уезжаем.
Добиться от нее толку было невозможно. Адриан понимал: Агафоновна плакала просто так, потому что в Крутове обязательно полагалось перед отъездом поплакать, тогда все будет хорошо. Раньше она лила слезы всегда, когда уезжал отец. Потом ревела, когда Вадим отправлялся в пионерский лагерь, а теперь — потому, что уезжала сама. Больше плакать было некому.
Адриан начал было складывать свои вещи. Собрал книги. Затем стал раздумывать, что ему делать с вновь начатой коллекцией папиросных коробок. Кроме тех, которые он выменял на оловянных солдатиков у Ромчика, прибавилась еще одна от папирос «Зефир». Поразмыслив, Адриан решил, что в Ленинград перевозить коллекцию не имеет смысла.
Дома на него мало обращали внимания. Каждый был занят своим. Отплакав, Агафоновна принялась спорить с мамой по поводу сборов. Мама решила брать с собой поменьше кухонного барахла. Агафоновна настаивала, чтобы в Ленинград везли и деревянное корыто с квашней, и топор, и даже пудовую гирю, которая без толку валялась в кладовой.
Но суета сборов не могла отвлечь Адриана от грустных мыслей. Нет, не мог он уехать из Крутова, не поговорив с Марсельезой. Ведь с тех пор, как он признался ей в том, что увидел в театре и что по этому поводу думает, они не встречались. И., конечно же, она читала заметку в газете и теперь все знает. Ясно, что догадалась, кто это «неизвестные лица». Что было делать?
Часам к пяти Адриан решился на отчаянный ход. Это было нелегкое решение и пришло оно после сомнений и внутренней борьбы.
В пять часов вечера он явился на крылечко домика Марсельезиного дедушки и решительно повернул вправо рукоятку звонка.
Двери открыла Марсельеза.
— Ты? — удивилась она.
— Я, — ответил Адриан. — Я к твоему дедушке, Константину Игнатьевичу. Дома он?
— Хм, — произнесла Марсельеза и пожала плечиками. — Дома. Входи. — Она захлопнула дверь. Отступление было отрезано. — Дедушка, тут к тебе!
— Кто там, пожалуйте, — послышался высокий голосок.
— Иди туда, — Марсельеза слегка подтолкнула Адриана.
Он двинулся по коридорчику, а навстречу ему уже спешил Марсельезин дедушка. Он был в домашних туфлях, как всегда пряменький, в старой бархатной куртке со шнурами.
— А, это вы, милостивый государь, — он с любопытством разглядывал Адриана. — Чем могу служить? Заходите, пожалуйста…
Адриан вошел в комнату. Марсельеза бесшумно затворила за ними дверь. Он был благодарен, что она так сделала. Одним мужчинам куда легче объясняться.
Адриан сразу заметил, на письменном столе лежала «Крутовская правда».
— Ну, что скажете, молодой человек? Присаживайтесь, — все тем же любопытствующим тоном продолжал Марсельезин дедушка.
Но Адриан не хотел присаживаться.
— Константин Игнатьевич, — решившись, начал он. — Это я неизвестное лицо, которое забралось в вашу реквизиторскую.
— Да ну?.. Интересно! А не объясните, зачем?.. Что побудило?
— Мы искали Рембрандта… Похищенный шедевр великого голландца.
— Вот как?! В бутафорской провинциального театра?..
— Да, — Адриан с ужасом почувствовал, что уши его сделались цвета спелого помидора. — А теперь мы знаем, кто вы такой и нам стыдно. Вот я и пришел…
Оказывается, Марсельезин дедушка умел слушать других. Он молча опустился в кресло. И Адриану, во второй раз в этот день, пришлось рассказывать почти всю историю сначала, а главное, признаваться в том, что они так плохо подумали о реквизиторе и еще о том, как их укорил за это товарищ Залесский из губисполкома.
— Извините нас, Константин Игнатьевич, — закончил он. — Мы поступили как глупые…
— Да нет, не совсем… — Неожиданно и как-то задумчиво произнес Марсельезин дедушка. — М-да, любопытно… Только вот разумнее было бы обращаться к взрослым. Ну, а сведения о моей революционной деятельности сильно преумножены.
— Все равно, — сказал Адриан.
— Знаете, милостивый государь, — Константин Игнатьевич улыбнулся, — а я когда-то участвовал в суде присяжных. Чистосердечное признание вины всегда учитывалось правосудием. Ну, а ваша неоспоримая вина — ваши годы. Ну-с, за сим… очень рад…
— Я уезжаю, — почему-то вдруг сказал Адриан.
— Куда же, можно полюбопытствовать?
— В Ленинград. Там мой папа. Мы все уезжаем.
— Вот как! Я тоже провел молодые годы в этом прекрасном городе. Да нет, не в Ленинграде, разумеется. В Петербурге. Кадетский корпус там окончил… Давно это было. Бог с ним, со старым… А полотно, которое вы приняли за рембрандтовское, принадлежит кисти Чикильдеева. Есть здесь такой. Так сказать — местная богема.
— Я его видел, — сказал Адриан.
— М-да, так вот, он мне однажды и притащил в театр эту картину. Ну, и купили для сцены… А я, признаюсь, и не знал, что мотив навеян Рембрандтом. Так вот, отчасти и я вам должен быть благодарен. Ну что же… — Марсельезин дедушка поднялся с кресла. Сделал он это не сразу. Сперва оперся руками в подлокотники, потом нажал на них и словно взлетел вверх. И уже опять стоял перед Адрианом худенький и сухой, как щепочка.
— Рад был поближе познакомиться, хотя и при необычных обстоятельствах. А вообще мой вам совет на будущее: не следует думать плохо о человеке, пока не убедишься, что он того стоит. — Он пошел к выходу, и, отворив дверь, позвал Марсельезу.
