По версии Фриды Карловны, «наглого конюха» спрятали в острог, «куда ему и дорога». Петер, который, конечно же, ни о чем не подозревал, утверждал, что Егор поступил работником на мельницу и теперь там носит тяжеленные мешки с мукой. Ему об этом сказала maman, а ее слово сомнению не подвергалось. Но девочки сомневались.
Анна сидела в своей комнате под домашним арестом. Младшим объявили, что у нее краснуха и можно заразиться. Ни Асю, ни Эмили к ней не пускали. Как перед грозой, в доме назревало что-то, что делало атмосферу в нем напряженной до крайности.
Фрида Карловна по секрету сообщила девочкам, что назревает сватовство и в субботу ждут гостей.
Из лавки Кругловых привезли целый воз продуктов, и отец, как обычно, молча сортировал их. Весь его вид говорил, что ничего особенного в доме не происходит. Обед и гости – дело обычное. И Ася даже усомнилась – знает ли отец, что произошло на самом деле? Казалось, для него самым важным на свете было то, чтобы соус не вышел гуще, чем полагается. Хотя Ася не помнила случая, когда хоть одно блюдо у отца не получилось.
Им с Эмили разрешили подавать на стол во время обеда. Гостей было двое.
Разряженная особа в ярких бусах и мужчина в мундире чиновника. По меркам девочек, мужчина был ужасно старым – лет тридцать, не меньше. У него была узкая сухая фигура и смешные маленькие усики. Особа старалась, чтобы всем было весело, и все время говорила что-то такое, отчего Фрида Карловна возмущенно фыркала и вращала глазами. Фрау Марта деланно улыбалась, хотя это было совершенно не в ее манере.
Анна сидела между матерью и гувернанткой в новом кисейном платье и молчала, не поднимая глаз на гостей. Ася с некоторым трепетом смотрела на нее, втайне надеясь, что та вот-вот покажет себя. Взбунтуется, проявит характер. Скажет что-нибудь язвительное.
Но обед подходил к концу, Анна не проронила ни слова.
Глава дома вел себя так, словно старшей дочери не было за столом. Обслуживали гостей Ася и Эмили.
На десерт был фруктовый суп, который подавали в глубоких тарелках из парадного сервиза.
Эмили поставила прибор перед сестрой. Звякнула ложка, Анна мешком повалилась на Фриду Карловну.
Ася с Эмили застыли с тарелками в руках. Но Богдан Аполлонович так взглянул на них, что они сразу ожили.
Анну увели, и обед продолжался как ни в чем не бывало. Обсуждали детали предстоящего бракосочетания.
Свадьбу старшей дочери городничего играли накануне Масленой недели. После венчания молодые уехали в Ярославль, где им предстояло, по выражению городничего, «вить гнездо».
События последних дней так потрясли среднюю дочь начальника уездной полиции, что она решила вовсе не выходить замуж, а лучше принять постриг. Теперь она ходила погруженная в свои невеселые думы и уже начала понемножку репетировать новую роль. Асе идея не понравилась, ей очень хотелось развеселить Эмили. Подруги отправились на масленичное гулянье. Народ катался на тройках. Красиво украшенных саней было так много, что они едва разъезжались на улице. На площади был установлен столб с призами, и пьяные мужики пытались влезть на верх. Кругом торговали блинами, из самоваров наливали горячий чай. С горы катались на санях не только ребятишки, но и взрослые.
На Уче мужики устраивали «стенку». Бились жестоко, до крови, до выбитых зубов. Особой горячностью славились заучские. Смотреть на это зрелище Эмили не захотела. Но и домой возвращаться было жаль.
Казалось, весь город высыпал на улицу и хочет нагуляться впрок перед длинным скучным постом, когда даже бабы в церковь ходят во всем черном.
– Смотри, Петька! С Севером!
Ужасно обрадовались девочки, что Петька вывел Севера погулять. Нельзя точно сказать, кто больше радовался беготне и возне в снегу – шустрый Петька, девочки или собака. Вместе они облазили весь Нижний посад. Огромная лохматая псина носилась вдоль берега, взрывая снег, подпрыгивая и радостно лая.
– Сейчас останковские станут чучело жечь! – доложил Петька. – Нам отсюда хорошо видать будет!
И на самом деле вскоре они увидели, как мужики на том берегу спустили на лед огромное чучело из соломы, вытащили на середину реки и, установив, подожгли.
Ребятишки скакали вокруг и кричали. Всполохи огня возносились к небу и рассыпались там на тысячи искр. Ася, Петер и Эмили завороженно наблюдали за далекой огневой феерией. Небо над Обнорой посинело, даже снег казался синеватого оттенка, а вот лес за рекой – черным и зубчатым, как забор. Костер, сжигающий Масленицу, был последней точкой праздника. Стало немножко грустно.
Ранние сумерки легли на город, а вдалеке, в центре, все еще искрились и шумели отзвуки широкой Масленицы. Где-то вдали звенели бубенцы. Вдруг поднялась легкая поземка.
Ася с Эмили, обнявшись, пели. Песня была протяжная и грустная:
Чудный месяц плывет над рекою,Все объято ночной тишиной.Ничего мне на свете не надо,Только видеть тебя, милый мой…
Петька носился вокруг саней, дразня Севера. Он был далек от настроения девочек, выводивших с неподдельной тоской:
Только видеть тебя бесконечно,Любоваться твоей красотой.Но, увы, коротки наши встречи,Ты спешишь на свиданье к другой.
Здесь, на Нижнем посаде, было уже совсем темно. В редких домах горели огни. За мостом, кажется, совсем близко, темнел хвойный лес, все еще плотно окруженный высокими снегами. Март хоть и предзнаменовал приход весны, но до настоящих весенних оттепелей было еще ох как далеко! Сейчас вдруг особенно почувствовалась коварная власть затяжной северной зимы. Днем казалось, что снег вот-вот примется оседать и подтаивать, а сейчас, вечером, поднявшаяся внезапно поземка принялась закручиваться и вихриться, а в ветвях завыл ветер. Стало жутковато.
– Пора домой, – вздохнула Эмили. – А где Север?
– Север! Север! Домой! – закричали все втроем. Но ответом была лишь странная жутковатая тишина. Даже крики пьяных мужиков от трактира не доносились сюда – им препятствовал ветер.
Вдруг со стороны низинки от реки раздался тонкий, леденящий душу вой.
– Волки, – выдохнул Петер.
И тут же сорвался, побежал вдоль дороги в сторону жутких звуков.
– Петька, назад! – вместе крикнули Ася и Эмили. Мальчик только рукой махнул.
Девочки несмело двинулись следом. Обогнули темную церковь Иоанна Предтечи, за которой открылась небольшая кулига. На бело-синем снеговом насте четко выделялись темные вздрагивающие комки. Палевая собака, едва различимая на снегу, глухо рычала, прижав морду к земле.
