Из окон на них смотрели.
Эльке очень хотелось зайти в кондитерию пани Эльжбеты, попить там кофе и поесть пирожных, и обязательно самых дорогих, и чтобы все видели, но плечистый секретарь опять достал часы, щелкнул по ним ногтем и сказал, что они пообедают в гостинице. Мамки за стойкой не было, а прислуживал сам управляющий, неслыханное дело. В кафетерии было полно народу, и управляющий так запарился, что даже не гонял близняшек, напропалую кокетничавших с каким-то гостем. Тем не менее он тут же подбежал к секретарю, который заказал суп с пирожками — пирожки маме никогда не удавались, но секретарь этого не знал.
Эльке он заказал кофе со сливками и пирожное, потому что она так попросила, но тут получился конфуз: непривыкшая к пышным новомодным рукавам, она задела кофейную чашку, и та опрокинулась на стол, залив свежую белую скатерку. Элька ждала, что пан управляющий даст ей подзатыльник, и уже втянула голову в плечи, но тот сделал вид, что не заметил — кто ж осмелится тронуть дочку господина герцога! Новое синее платье тоже было в бурых потеках, и они липли друг к другу, потому что Элька обычно накладывала сахар очень щедро.
— Я не нарочно, — сказала Элька испуганно.
— Вижу, — сухо сказал секретарь и с отвращением стал доедать пирожок.
— Я сейчас, — Элька вскочила, чуть не опрокинув стул, — сейчас замою.
— Только недолго, — секретарь принюхался и удивленно спросил: — А что, мне кажется, будто сливки воняют рыбой?
— Ну, так… — Элька пожала плечами, — наверное, это было молоко из-под Гонтихиной коровы. Гонтиха к весне, как сено кончается, ее мороженой селедкой кормит.
— Ясно, — сказал секретарь, — селедкой. И она, значит, ее ест?
— А что ей остается? — рассудительно сказала Элька.
В кухне под струйкой воды из умывальника она торопливо замывала кофейные пятна (ах, до чего ж красивое платье, ну, может, не останется следов) и одновременно рассматривала свое отражение в мутноватом зеркале, пытаясь повернуть голову так, чтобы была видна порода. И увидела, что за ее спиной стоит кто-то еще, большой и темный.
Элька обернулась: приезжий, которого обихаживали близняшки, вышел за ней и теперь смотрел, как она отряхивает капли воды с рукавов.
— Вы это чего? — спросила она на всякий случай.
Он был ладным, хотя и не таким широкоплечим, как секретарь, и, похоже, состоятельным — в дорожном костюме добротного черного сукна, с золотой часовой цепочкой, свисающей из жилетного кармана, в ботинках хорошей кожи. Не удивительно, что близняшки так вокруг него увивались.
— Эля, — сказал он, — тебе не надо в столицу.
— Это еще почему? — спросила она сердито.
— Хотя бы потому, что у господина герцога уже есть дочь. И он надышаться на нее не может. Это всем известно, она родилась слабенькая, ее еле-еле выходили.
— Ну и что? — удивилась Элька. — Я ж не претендую. Но раз герцог теперь мой папка…
Может, она и подружится с этой слабенькой дочерью герцога. Как там ее зовут? Надо будет спросить у секретаря. У Эльки никогда не было братиков и сестричек. И подруг, честно говоря, тоже. А той тоже, наверное, одиноко.
Незнакомец смотрел на нее непроницаемыми карими глазами, и ей стало неуютно. Откуда он знает, как ее зовут? Близняшки, наверное, сказали…
— Эля, ты уже в том возрасте, когда мечтают не об отце, а о возлюбленном. Оставайся здесь. Я вижу хорошего жениха. Он приедет на белом пароходе с красной трубой и увезет тебя отсюда. Здесь плохая жизнь, Эля. Скудная и злая.
— Так я ж… — беспомощно пролепетала Элька. Она подумала, что господин герцог, наверное, скоро озаботится тем, чтобы выдать ее замуж за достойного человека. Раз уж он признал родство, то и все отцовские обязательства вместе с ним… А интересно, кого он ей подыщет — в столице много блестящих молодых людей, недаром все туда рвутся.
— Позвольте, — за спиной у незнакомца она увидела другую фигуру, коренастую и широкоплечую. Секретарю надоело нюхать селедочные сливки, и он пришел узнать, чего это Элька так долго возится.
— С кем имею честь? — спросил секретарь, невзначай отодвигая незнакомца плечом.
— Я так… — сказал тот, — случайный прохожий.
— Эта молодая пани находится под личной опекой господина герцога. К ней не допускаются посторонние. Собирайтесь, девица Яничкова. Через час мы отплываем.
И он вновь щелкнул ногтем по крышке часов. Словно блоху раздавил.
— Но я только с мамкой… и дедом, — беспомощно залепетала Элька, — попрощаться же надо.
— Перед вашим отбытием их к вам допустят, — изрек секретарь.
Все было так, как она мечтала, и в то же время не совсем так.
Почему ее собирает не мамка, а этот противный секретарь?
Почему у причала ее ждет не личная яхта господина герцога, которую показывали в линзе, а небольшой грязноватый пароходик с пышным названием «Звезда Севера», совершенно к нему не подходящим?
Мама стояла у трапа рядом с дедом, который почему-то казался маленьким и жалким. Больше на залитой весенним солнцем дощатой пристани никого не было: ни пани Ониклеи, ни пани Эльжбеты (а ведь Элька собиралась работать у нее в кондитерии!), ни господина Матиуша, библиотекаря, хотя не каждый день находятся дочки герцога. А ведь если бы отплывал Аника с дружками, их бы пришли проводить…
Эльке вдруг стало грустно и пусто. Маму-то в столицу не взяли. Ей захотелось утешить ее, сказать что-нибудь хорошее на прощание, однако черный человек господин Гланц и его секретарь стали подталкивать ее и говорить, что пора отплывать и капитан ждать не будет. Но Элька сказала:
— Не извольте мешать мне попрощаться с матушкой!
Она слышала, так говорили в одной фильме. Правда, у нее получилось как-то не так. Тем не менее господин Гланц, поморщившись, будто съел кислое, сказал:
— Ладно. Только быстрее.
Мать судорожно и молча обняла Эльку, в глазах у нее стояли слезы.
— Ты прости меня, доча, — пробормотала она и заплакала уж окончательно.
— Да ладно, мам, — пробормотала Элька, — я ж не в обиде… ты молчала, потому как папка не велел…
Мать сжала губы и ничего не ответила. Она как-то сразу сжалась и постарела, распухшие красные руки в цыпках судорожно мяли бахрому нарядной белой шали. Зато дед, когда Элька повисла у него на шее, с сомнением покачал головой.
— Не знаю, дева, — сказал он, — моему уму этого не постичь. Господин герцог, конечно, человек благородный и за мамку твою тогда заступился, но пан управляющий все равно содрал за ту вазу, причем в двойном размере — если его светлость так уж Лариской увлекся, мог бы ему уши накрутить…
— Поторопитесь, девица Яничкова, — сказал господин Гланц, и Элька, оторвавшись от матери, побрела по трапу, подбирая широкие юбки. Это господское платье оказалось совсем неудобным, а ведь в фильмах эти юбки так красиво развевались на ветру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
