Читаем без скачивания Киллер с пропеллером на мотороллере - Алексей Тарновицкий

— Ну вообще-то найти меня не так уж и трудно, — возразила я. — Они ведь знают, что мы с Димой коллеги по работе. Были коллегами…

Полковник пожал плечами:

— Вы правы, Саша, но сейчас вам вряд ли что-то угрожает. Свидетеля имеет смысл убирать, пока он не рассказал то, что видел. А вы уже все рассказали. Кроме того, оба милиционера дали признательные показания. Так что теперь уже поздно искать спутницу Беровина. Поздно и ни к чему…

— Какая страшная история.

Мы помолчали. В коридоре громко зевнула Бимуля, повернулась с боку на бок и снова затихла. Из гостиной слышался голос телевизионного диктора — программа «Время».

— Мне пора, — сказал полковник. — Передайте мой прощальный привет вашей маме. Не хочу ее беспокоить.

— Спасибо, Константин Викентьевич.

— За что, Саша? За страшную историю на ночь?

— За то, что сняли камень с души. А то я совсем загрустила…

Он немного помедлил.

— Дайте-ка вашу записную книжку… Вот мой рабочий телефон. Если что, звоните. Новоявленский Константин Викентьевич.

Уже закрыв за полковником дверь, я подумала, что, в сущности, почти ничего не изменилось. Я по-прежнему не могла быть уверенной в том, что не представляю смертельной опасности для окружающих — всех, включая самых близких мне людей. И все же, все же… По крайней мере, этот Новоявленский Константин Викентьевич не обвинял меня в гибели Свиблова и Димушки, и это уже казалось немалым шагом вперед по сравнению с положением, которое существовало во вторник.

С другой стороны, были и неприятные НОВОСТИ: теперь я превратилась в потенциальный объект милицейской охоты. Да, моя роль как свидетельницы действительно оказалась отыграна — но только на стадии следствия. Поди знай — не захотят ли в будущем менты позаботиться о моем неучастии в предполагаемом суде. Если, конечно, суд будет назначен: подобные дела у нас редко вытаскивались на свет. И тем не менее война между МВД и Комитетом, о которой говорил полковник, вполне могла перерасти и в стадию громких открытых процессов. В этом случае угроза превращалась в более чем реальную.

Но будущее не слишком волновало меня: текущие проблемы выглядели сейчас куда важнее. После разговора с Константином Викентьевичем моя депрессия странным образом переросла совсем в иное состояние. Наверно, правильней всего было бы определить его как ярость. Да-да, ярость. Что-то похожее я переживала в стройотряде в Минеральных Водах при взгляде на комиссара Миронова. Если раньше, думая о маньяке из Сосновки, я испытывала в основном страх и отвращение, то теперь к этим чувствам присоединились гнев и ненависть. Ведь все последние несчастья произошли именно из-за этого чудовища. Не будь его, Свиблов не запил бы горькую и тогда, безусловно, остался бы жив. Не было бы субботней сцены в вагоне электрички, не было бы скандала с железнодорожными ментами, а значит, не погиб бы и ни в чем не повинный Димушка Беровин. И главное, не было бы того отчаянного всепоглощающего чувства вины, которое мучило меня в результате этих бессмысленных и страшных смертей.

— Знаешь, что, Бимуля? — сказала я собаке, когда мы сидели с ней рядышком на нашей любимой скамейке. — Если приходится выбирать между тупым лежанием лицом к стене и ненавистью к этому подонку, то я выбираю второе. По крайней мере, так я чувствую себя живым человеческим существом, а не дерьмовым посредником смерти. А где лучше всего ненавидеть сосновского маньяка? Конечно, в Сосновке.

Бимуля беспокойно задвигалась и заскулила: как видно, бедняжке вовсе не улыбалось снова тащиться через весь город в наморднике и в двух трамваях.

— Не дергайся, подруга, — успокоила я собачен-цию. — Мне, конечно, очень льстит твое желание помочь хозяйке, но на этот раз я поеду одна. И никаких возражений!

Возражений, понятное дело, не последовало.

Воскресенье выдалось пасмурным; вероятно, следовало взять зонтик, но какой же охотник отправляется в лес с зонтом? Я доехала на метро до «Площади Мужества», намереваясь сесть там на троллейбус в сторону Сосновки. Путешествовать без собаки было втрое быстрей, хотя и не так весело. «Ничего-ничего, — подбодрила я себя, — мысленно Бимуля всегда со мной». Я представила, как она лежит сейчас в коридоре, подергивая лапами во сне, и на сердце сразу стало легче. Лапы-то подергиваются неспроста: наверняка собаченции снится, что она бежит сейчас рядом со мной.

Первый троллейбус я пропустила. Забавно, что мужество покинуло меня как раз на площади, названной его, мужества, именем. Мне вдруг остро захотелось вернуться в метро, домой, к маме и Бимочке. Что я себе, в самом деле, навоображала? Ну какой из меня охотник? Максимум — приманка, да и та не бог весть какая примечательная. Трусость развернула меня спиной к остановке и даже заставила сделать несколько шагов в направлении, противоположном Сосновке. Но тут я припомнила кое-что и вернулась.

Я вспомнила Димушку — пожилого уже человека, сорок с хвостиком, причем, как говорил по этому поводу Троепольский, «хвостиком длинным и роскошным, как у павлина». Вспомнила его увлечение древнерусской культурой; вспомнила, как он постоянно пасся на Литейном рядом с «Букинистом» и «Академкнигой», а потом любовно демонстрировал нам добычу: тома Карамзина и Ключевского, дорогу-щие альбомы с луковками старых церквей и темными ликами икон. Вспомнила его любимую шахматную присказку: «Половцы, много половцев…» Вспомнила его крестик — предмет частых насмешек Троеполь-ского — и грубое кадыкастое «жидуйте отсюда!».

— Жидуйте? — бормотала я, идя к троллейбусной остановке. — Сейчас я устрою вам «жидуйте»… сейчас вы у меня попляшете, сволочи…

Не знаю, к кому я обращалась, кого имела в виду, да это и неважно. Важно, что ко мне мало-помалу возвращались и прежняя ненависть, и прежний гнев.

Уже поднявшись в троллейбус, я подумала про Сережу Свиблова. Он вряд ли мне когда-нибудь нравился — опер и опер, фигура угрожающая уже в силу своего места работы. Таких людей сторонятся, а отношения с ними стараются скрыть. Да и внешне он выглядел никак не Аленом Делоном. Эти редкие волосы, эти судачьи глаза, странно белеющие от спиртного… бр-р… Но, что называется, по факту я не видела от него ничего дурного. Напротив — он выручил меня и моих друзей из ментовки, спас от серьезных неприятностей. Полковник утверждал, что Сережа был порядочным, честным парнем; мне тоже казалось, что Свиблов переживал свою неспособность поймать маньяка вовсе не из опасений за личную карьеру… по крайней мере, не только из таких опасений. Похоже, он совершенно искренне казнил себя за каждую убитую девушку — казнил и глушил чувство вины при помощи алкоголя. Его родители живут в Белоострове, жена с ребенком — на Петроградской. Можно ли измерить их горе? Кто теперь отомстит за Свиблова, за Димушку, за два с половиной десятка замученных, изнасилованных, задушенных молодых женщин? Кто?

Я вошла в лес со стороны проспекта Мориса Тореза. Моросило. Наверно, поэтому аллеи были пусты: ни прогуливающихся с колясками мамаш, ни играющей детворы, ни алкашей с бутылочкой под кусточком — лишь бегуны-джоггеры и велосипедисты, с маниакальным упорством наматывающие километры на спидометры своего несокрушимого здоровья. Кстати, если человек маниакален в чем-то одном, то отчего бы ему не проявить такую же склонность и в других направлениях?

На велосипеде легко перемещаться по тропинкам парка, а значит, велосипедист может очень быстро покинуть место преступления. Когда эти наглухо застегнутые кентавры, опустив голову, проносятся мимо, никто не успевает рассмотреть ни лица, ни особых примет. Да никто их особо и не разглядывает: эти люди катаются здесь в любую погоду и давно уже представляют собой неотъемлемую часть пейзажа, как трава или деревья. Руки у них обычно в перчатках, что, конечно же, помогает не оставлять следов… Не крутился ли вокруг меня один такой спортсмен, когда мы прогуливались тут с Бимулей две недели тому назад? Крутился, еще как крутился! Несколько раз проехал туда-сюда, а потом вернулся снова, причем в довольно пустынном месте. Если это и в самом деле был убийца, то напасть на меня ему помешал лишь не вовремя вышедший из боковой аллеи милиционер…

То и дело оглядываясь и с трудом удерживаясь от того, чтобы делать это еще чаще, я брела по пустой дорожке. Дождь то прекращался, то налетал опять, как тот чертов маньяк-велосипедист. Ну вот, я уже окрестила его маньяком, а ведь человек, наверно, непричастен ни ухом ни рылом… Или причастен? Эх, жаль, нет рядом Бимы — она сейчас непременно обернулась бы на меня с таким видом, будто хочет сказать: «Маньяк, маньяк! Даже не сомневайся! Кто еще может заявиться в парк в такую гадкую погоду — только маньяки и менты!»

А охотники, Бимуля? Есть ведь, кроме ментов и маньяков, еще и охотники. Или даже охотники-приманки, как, например, я… Мои волосы намокли и липли ко лбу. В принципе, можно было бы накинуть капюшон, но он сильно ограничил бы поле зрения. Кроме того, я боялась не услышать шагов или шелеста шин. Без солнца лес казался мрачным. Стволы сосен потемнели от влаги, березы стояли, печально опустив плечи, как безутешные вдовы. Как вдова Сережи Свиблова или Димушки Беровина. В сплетении ветвей, в придорожных кустах мерещились чьи-то тени, руки, лица… иногда мне казалось, что кто-то перебегает там от дерева к дереву, прячась всякий раз, когда я поворачиваю в ту сторону лицо.