Читаем без скачивания Лечебный факультет, или Спасти лягушку - Дарья Форель

— Эй, Дашка, двигайся, — шепнула внезапно приползшая Ритка. — Уже отмечал?

— Нет, — ответила я, — садись.

И тут Михаил Евгеньевич ее заметил.

— Асурова! Почему мы сначала измеряем площадь ожога?

— Ничего подобного. Сначала вводятся обезболивающие.

— А сколько, скажи на милость, будет ампул в твоей сумке?

— Ну, штук двенадцать. Думаю, так.

— Неверно. Обычно вы прихватываете с собой не более трех. Так что запомни: сначала надо определить, кто выживет.

Все записали. Михаил Евгеньевич добавил:

— Вы поняли? Именно так и должны работать докторские мозги.

Я прошептала:

— Рит, а ну его на хрен. Пошли в косметологи.

— Ага. Дадим клятву — колоть ботокс во благо больного.

— Тихо! — приказал преподаватель. — Форель что- то хочет нам всем сказать.

— Я вообще сижу, молчу.

— Нет, Даша, говори. Мы слушаем.

— В общем, ну, странно это все.

— Что странно?

— Странно, что обычному человеку надо отвечать на такие вопросы. Ну не знаю. Я бы не хотела принимать решения вроде — кто будет жить, а кто не будет.

— Не хотела бы?

— Нет.

— Никогда?

— В общем и целом…

Преподаватель встал и вышел в центр комнаты.

— Кто читал «Доктора Живаго»?

Короткое поднял руку.

— Там мелькает такая фраза: «Врачу надо привыкать к двум вещам: к деньгам и к страданиям». Есть у меня один друг — гинеколог. Широкий специалист по абортам на поздних сроках. Он любит говорить: «Сую туда руки, достаю зеленые бумажки». Поняли?.. Врач — не мать Тереза. И не Махатма Ганди. Он не обязан отчитываться перед своей совестью. Он обязан лечить. Вот смотрите. В России существует правило, что доктор не должен сообщать больному диагноз. На Западе это правило уже давно отменили. Там появился закон: врач обязан предоставить больному всю информацию о его состоянии. Якобы это во благо больного. Но на самом деле закон защищает врача. Почему доктор, который лечит, должен тратить свое время на такое огромное количество морально-этических вопросов? У врачей же тоже есть своя идеология, а у некоторых даже — душа… Другими словами: измеряйте площадь ожога. А остальное пусть рассматривают более высокопоставленные инстанции. Поэтому и говорят, что врач после Бога — второй…

Через пять минут семинар окончился. Рита села на ледяные перила, достала пачку сигарет и сказала:

— Я не врубаюсь. Получается, что врач должен стремиться к черствости, к цинизму. Но с этим ведь так легко переборщить…

— Знаешь, — ответила я, — рисуется довольно смешная картина. Выходит, врач нужен только на крайняк. То есть, пока ты жив — постарайся уж не стать тем пострадавшим, чья площадь ожога превышает тридцать процентов. Ведь жизнью твоей распоряжаться будет не врач. А только ты сам…

Рита вдруг нахмурилась.

— Пошли, — сказала она, — а то холодает…

Вот еще один сигнал. Еще одно напоминание — тут нет места романтике. К сожалению (видимо, в связи со слишком юным возрастом), романтика была тем топливом, что питало меня и давало силы продолжать учебу. На лекции по физиологии нам сказали, что это топливо — самое сильное. Оно заставляет солдат лезть под пули вопреки всем теориям про инстинкт выживания. Сильное, сильное топливо. Но долговечно ли оно? Кажется, такой бензин дает мощный, но короткий эффект. Я начала это ощущать.

С кафедры первой помощи я помню многие детали и могу с точностью их воспроизвести. Кабинет, где проходили занятия, выглядел невероятно карикатурно. Он был воистину достоин малобюджетного фильма про маньяков. Там с нового тысяча девятьсот девяносто пятого года не снимали праздничных плакатов. Они желтели на стенах с потрескавшийся краской оттенка «английский голубой». Именно в этот цвет обычно выкрашены все внутренние помещения провинциальных больниц. Это такой простой, пасмурный, выбелено-ультрамариновый цвет. Он напоминает оттенок осеннего неба над спальным районом.

Вдоль стен со всевозможными винтажными гирляндами тянулись ряды застекленных ящичков. Эти ящички обрамляли кабинет и как бы служили вместо картин. Внутри были разные медицинские инструменты: пинцет, зажим, держатели, веноэкстрактор, мелкие детали из аппарата Елизарова. Поскольку сталь тех времен была не самой качественной, на лезвиях образовались пятна, будто небрежный убийца плохо вытер свои игрушки перед приходом следователя. Дальше стояли зеленые стулья со столами на ржавых ножках. Когда последний студент покидал помещение, оно казалось до ужаса пустым. Полы, выложенные плиткой с глубокими старыми надломами. Запах библиотечной пыли и плесени. Не сдвинутая с места стопка старых книг в крайнем левом углу. Низкий алюминиевый шкаф. Случайная обувная стелька в проходе. Растрепанный веник… Даже доска там была черной. На ней виднелись призрачные остатки надписей.

Уварова, наша однокурсница, которая обожала пытать лабораторных мышей, как-то раз пришла на занятия на полчаса раньше. Села за парту, достала учебник и стал картинно читать полушепотом, наивно полагая, что сейчас зайдет Михаил Евгеньевич и застанет эту ангельскую сцену. Вкруг из шкафа послышался шорох. Уварова не обратила внимания — столько загубленных мышиных душ на ее совести, что любое живое ей не страшно. Но шорох усилится. Уварова вставила наушники — пусть не мешают заниматься. И тут вдруг дверца шкафа распахнулась, и оттуда вывалилось обезображенное тело Феди, вместе с метлой, половой тряпкой и учебником по экономике. Олечка вскочила, схватила сумку и с оглушительным визгом выбежала в коридор. После этого нас ждали серьезные разборки.

— Кто, — орал Михаил Евгеньевич, — обезобразил фантом? Кто избил куклу?!

Мы молчали, смотрели вниз.

— Еще раз спрашиваю.

Коротков на всякий случай двинул правой рукой, но затем передумал.

— Труп, идиоты, стоит двадцать тысяч долларов. А фантом, дебилы, — тридцать восемь. Вы понимаете, что с вами будет, а?!

Тамара смело встала и сказала:

— Михал Евгенич, поясните, что произошло?

— А я тебе скажу, что произошло. Твои замечательные однокурсники вчера нажрались и избили медицинскую куклу. Эта кукла — копия живого человека. У нее даже есть жилы, в которые вливается искусственная кровь. На ней тренируют оказание первой медицинской помощи. Понимаешь, эти имбецилы взяли и избили фантом. Преподаватель обернулся к залу. — Отвечайте, сволочи, кто это натворил?!

Я посмотрела направо. Место возле меня пустовало. Рита снова не пришла.

— А у него ведь было имя — Федя. Федя вырастил на своем горбу не один десяток докторов. Настоящих докторов, мать вашу! Не таких, как Асурова эта, которая вечно прогуливает, или Форель с ее идиотскими вопросами. Нет, ну как вам такое могло даже в голову прийти?

— А это кто-то с педиатрии, — сказала Катя Лаврентьева, — там чурок полно. Ой… то есть кавказцев.

Фарзет с Жанной покосились на нее, выпучив глаза и Катя добавила:

— Ну, девчонки, ну ладно вам. Вы — хорошие. А чурки на рынке — плохие.

Фарзет с Жанной удивились еще сильней. Фарзет качнула головой:

— Ну, Лаврентьева!..

Внезапно в разговор вмешалась справедливость. В лице Михаила Евгеньевича.

— Катя, выйди из кабинета.

— А что я такого сказала?!

— Так, взяла свои вещи и смылась.

— Ну за что?!

Весь следующий месяц Катя нас доставала:

— Вы видели? Видели, как он меня ненавидит? А главное — за что? Знаю я таких. Они завидуют богатым. Он просто вонючий доктор в районной больнице. У него даже своей машины нет.

А Асурова тем временем стала конкретно исчезать. Она появлялась только на последних занятиях. Обнаженные руки багровели от кровоподтеков. Ритка застенчиво натягивала рукава.

— Я не могу на это больше смотреть. Рит, это ненормально. Он же может тебя убить. Одумайся. Лучше сама сбегай. Так ведь нельзя. Рита, пожалуйста…

Она не слушала. Громко рассказывала:

— Представляешь, прихожу я в гараж. На мне — ультрамини. До трусов, фактически. Для него, для суки, надела. Так вот, там мужики сидят. Его, значит, приятели. Они все — «вау, вау!». А он берет меня за локоть такой, мол. «Ритка, пошли, кое-че скажу на ушко». Ну, я ему отвечаю: «Нет, болван, тут посидим. И пойди налей даме. Бокал облагородь». Этот, значит, глазищи таращит — типа: «Сейчас как облагорожу твою физиономию!» Взял он меня за локоть, мужики все заорали: «Ярик, ты че? Долбанулся?». А он: «Спокуха, мужики. У нас чисто интимный разговор. без посторонних». И вот, когда он бил меня головой об электрошкаф…

— Рита!

— Что Рита? Я двадцать пять лет Рита.

— Ты хоть слышишь, что ты сама говоришь? Ты вникаешь?

— Даш, оставь. Я все прекрасно понимаю. Не дура. У нас, как у Стендаля, — красное по черному. И никто не может нормально, спокойно любить.

— Рита, а как же я без тебя? Тут одни фашисты с бандитами учатся. Ну ради меня, ну брось его. Я не выдержу шесть лет с этими уродами одна…