Б.М. Фельдмана на пленуме РВС СССР об итогах боевой подготовки военно-учебных заведений РККА за 1931/32 учебный год констатировалось, что «в школах прежде всего подходят в обучении к курсантскому составу как к [войсковой
. – А.С.] части, требуя от нее всего того, что требуется от любого подразделения (например, слаженность батареи, четкость работы расчетов […]), тогда как это не является основным». Однако требование начальника ГУ и ВУЗ РККА делать особый упор «на командирскую подготовку курсантов на основе индивидуальной выучки»189 командование школ проигнорировало! В следующем, 1932/33 учебном году оно злоупотребляло отрядными учениями – которые помогали отработать взаимодействие родов войск, но на которых курсанты выступали в роли рядовых бойцов (и лишь небольшая часть – в роли младших командиров). В Среднеазиатской объединенной, Омской пехотной и Томской артиллерийской школах, отмечал инспектировавший их летом 1933-го начальник УВУЗ ГУ РККА Е.С. Казанский, воспитание курсанта как командира вообще «ниже всякой критики», курсанта учат как бойца…190
Ничего не изменилось здесь ни в 1934-м (25 декабря этого года Казанскому снова пришлось напомнить командирам корпусов ВУЗ военных округов и начальникам специальных военных школ, что тактическое сколачивание подразделений «не является основным в обучении школ и имеет подсобную роль»191), ни в 1935-м – когда подготовке курсанта как командира стали мешать уже штабы военных округов. Они, напоминал 7 июля 1935 г. командующим войсками округов начальник Штаба РККА А.И. Егоров, тоже «практикуют привлечение военных школ на различные маневры, тактические учения и т. д., рассматривая школы как строевые части. На маневрах и учениях курсанты действуют как бойцы, а специальные школы иногда используются просто как рабочая сила»192. Однако округам оказалось мало даже и предупреждения Егорова! В сентябре 1935 г. на Киевских маневрах на стороне «красных» действовали и такие «части», как Киевская пехотная и Киевская объединенная военная школа). А курсанты Киевской артиллерийской выступали в качестве простой «рабсилы», собирая парашюты, брошенные на месте приземления участниками знаменитого воздушного десанта…
Запретить привлекать курсантов 2-го и 3-го курсов на маневры в качестве рядовых бойцов УВУЗ РККА вынуждено было требовать еще в октябре 1936 г.
Начальник 1-й Ленинградской артиллерийской школы комбриг Н.Н. Воронов – оправдываясь перед Славиным за выявленную весной 1936 г. у выпускников нехватку практических навыков командования, – по существу, вообще отрицал факт проведения после 1930-го «коренной перестройки» обучения тактике и обвинял «старое руководство УВУЗ РККА» (то есть Фельдмана и Казанского) в том же самом, в чем Фельдман обвинял своих предшественников – в том, что старое руководство «считало необходимым возможно больше давать в школе теоретических знаний, изучать многие вопросы с целью общего развития курсанта, а необходимые практические навыки могли быть пополнены курсантами в весьма ограниченных объемах лишь в часы тренажа. Все остальное, считали, будет молодой командир получать по приходе в строевую часть». Желание очернить прежнее начальство в глазах нового сквозит здесь в каждом слове, но доля истины в жалобах Воронова на существовавшую и после 1930 г. «абстрактность программ, значительную их теоретичность и оторванность от круга необходимых практических знаний будущего молодого лейтенанта артиллерии»193 все же была. Ведь на то, что «характер и расчет часов прежних программ» не способствовал развитию у курсантов «навыков в принятии решения и его осуществлении в конкретной боевой обстановке», в том же апреле 1936-го указала и выпускная комиссия Московской артиллерийской школы194…
Так или иначе, затягивание перехода к «практически-прикладному» методу обучения тактике действительно мешало советским курсантам первой половины 30-х гг. овладеть навыками принятия решения в боевой обстановке. У будущих командиров, подводил 31 декабря 1933 г. итоги летней стажировки курсантов в войсковых частях врид начальника УВУЗ ГУ РККА С.А. Смирнов, «не выработано умение быстро принять решение и умело его провести в жизнь»195. А инспектирующие и выпускные комиссии фиксировали это еще и в первой половине 1936-го:
– «теоретически уставные положения курсанты знают удовлетворительно, но их применение не всегда своевременно и правильно» (Горьковская бронетанковая школа, февраль – март 1936 г.);
– «у ряда курсантов нет навыков в принятии решения» (Московская артиллерийская школа, апрель 1936 г.);
– «курсант не способен быстро реагировать на создавшуюся обстановку» (артиллерийское отделение Объединенной военной школы имени ВЦИК, апрель 1936 г.);
– «нет навыков в вырабатывании своего решения на карте» (артиллерийское отделение Омской объединенной военной школы (бывшей пехотной), апрель 1936 г.).
– «решения принимаются медленно, у курсантов не выработаны навыки в быстром усвоении и оценке обстановки» (Горьковская бронетанковая школа, июнь 1936 г.) 196.
Свидетельство противоположного характера в сохранившихся от первой половины 30-х гг. материалах инспектирования военных школ обнаруживается лишь одно. Обследовав в апреле – мае 1934 г. Среднеазиатскую объединенную школу, комиссия Среднеазиатского военного округа (САВО) констатировала, что на 1-м курсе уделяют много внимания отработке курсантами оценки обстановки и принятия решений197…
Изъяны были и у самого «практически-прикладного метода» обучения тактике, применявшегося в 1930–1936 гг.
Во-первых, он фактически не был прикладным и вырабатывал не командира, а все того же военного теоретика. Посетив осенью 1931 г. 13 военных школ Москвы и Ленинграда, А.И. Тодорский обнаружил, что на практических занятиях по тактике курсант ставится «в роль слушателя или ученика, а не командира» (которому в бою придется не рассказывать о своих действиях, а отдавать команды и распоряжения), что вместо кратких вводных, которыми преподаватель знакомит курсанта с обстановкой, и отдаваемых курсантом на основе анализа обстановки команд и распоряжений «имеют еще место длительные предварительные введения, вводные доклады и беседы»198.
Как правило, так же практические занятия по тактике проводились и в последующие годы. «Такие занятия, – писал в октябре 1936 г. Славин, – проходили преимущественно путем вопросов преподавателя и ответов курсантов, носили характер многочисленных и длинных разговоров, в которых преподаватель почти всегда требовал объяснений – почему предпринимается то или иное действие, чем обосновать ту или иную команду и т. п. Короче – тактическое занятие мало приближалось к условиям боя, где исполнители, получив определенную задачу, командуют, распоряжаются, доносят и действуют; оно не являлось беспрерывной практикой действий, мало вырабатывало практических навыков по командованию и управлению, а имело характер школьного урока, где руководитель выступал как учитель, а курсант как ученик»199. Если «командовать, распоряжаться, доносить и проч.» от курсантов и требовали, то (как, например, в Среднеазиатской объединенной школе в июле 1934 г.) «недостаточно жестко» – и курсанты опять начинали «больше разглагольствовать, нежели действовать и командовать»200…
В результате в первой половине 30-х гг. курсанты советских военных школ по-прежнему не обладали навыками управления войсками. О владении курсантами командным языком, констатировал, посетив осенью 1931-го занятия по тактике в 13 московских и ленинградских школах, Тодорский, не приходится и говорить201. То же самое фиксируют и
