попросил Гаврилу открыть бутылку бургонского, что тот и не замедлил сделать. Поблагодарив слугу, Катерина попробовала вино, довольно покивала и для чего-то показала мне большой палец.
— Отличное вино! — похвалила она. — А я уж решила, что ты позабыл о своем обещании.
А я ведь и в самом деле забыл. Совсем другими вещами были заняты мои мысли все это время.
Когда с ужином было покончено, и бутылка бургонского подошла к концу, я проводил Катерину в ее комнату. Оба мы были изрядно захмелевшие, и, пожелав покойной ночи, я хотел было отправиться спать, но Катерина меня окликнула:
— Алёшка!
— Чем могу служить? — немедленно отозвался я, очень надеясь, что девица все-таки вспомнила о нашем недавнем поцелуе.
— У тебя найдется несколько чистых листов бумаги? И еще что-нибудь… — она указательным пальцем начертила в воздухе какие-то каракули. — Чем пишут.
— Я распоряжусь, чтобы Гаврила принес вам бумагу и писчие принадлежности. Вы желаете написать кому-то письмо?
— Мне некому писать! — неожиданно резко отозвалась Катерина. — Точнее, я не помню, кому могла бы написать письмо. Я просто хочу привести в порядок свои мысли.
Разумно, хотя и несколько не ко времени. Я кивнул и хотел отправиться прочь, как девушка меня снова окликнула:
— Алёшка!
— Что?
— Ещё один вопрос. Личный… Где у вас тут туалет?
И снова я ее не понял. И слова все вроде как знакомые, но употребляет она их так странно.
— Я не совсем понимаю, сударыня…
Тогда Катерина приставила ладошку ко рту и громко прошептала:
— Мне бы по малой нужде сходить! Где у вас можно это сделать?
Я прошел в комнату, присел у кровати и достал из-под нее ночной горшок.
— Вот, сударыня. По малой нужде можно и сюда, а Гаврила утром приберет.
С видом несколько растерянным, Катерина взяла горшок, покрутила его и уставилась на меня, слегка приоткрыв рот.
— Горшок? Ты сейчас серьёзно? Да как же я на него усядусь-то?..
Она нисколько не притворялась, в самом деле пребывала в полном недоумении. Это ж надо так памяти лишиться — имя свое помнит, а вот как на ночной горшок зад пристроить, тут у нее совсем понимания нет… Странно это как-то.
— Коль уж совсем приспичит, то во дворе «нужник» имеется. Только темно там сейчас. Я вам свечу на столе оставлю, только вы уж дом не спалите. Обидно будет очень.
— Не волнуйся, не спалю…
Ещё раз пожелав покойной ночи, я отправился к себе. Мне кажется, что уснул я еще до того, как упал на кровать. Во всяком случае никаких таких подробностей в памяти у меня не осталось.
Проснулся я по обыкновению рано, все в той же позе. Половина лица у меня была измята, как будто во сне я даже не ворочался. Страшно хотелось пить, и на столе я обнаружил серебряный поднос с полным стаканом воды. Должно быть Гаврила ночью озаботился.
Выпив всю воду залпом, я окликнул слугу, и он помог мне привести себя в порядок. Следовало отправляться в усадьбу сиятельного князя Бахметьева, где сегодня вечером намечалось проведение очередной ассамблеи с танцами, картами и разными подвижными играми. Так что мне надлежало встретиться там с генерал-полицмейстером Шепелевым Яковом Петровичем, где мы вместе должны были провести осмотр на предмет выявления всякого рода «слабых мест».
«Слабыми» у нас было принято называть различные места на подобного рода мероприятиях, через которые предполагаемые злоумышленники могли бы проникнуть на территорию и учинить какие-нибудь разбойные дела.
Конечно, усадьба Бахметьева и без того охраняется весьма неплохо, но одно дело сохранить в целости одного единственного человека, а совсем другое — несколько сотен гостей, которые вскорости после начала ассамблеи непременно напьются и начнут куролесить. А все ведь люди знатные, при деньгах и украшениях. Всякое там может случиться…
Выбрав камзол, который, по моему мнению, наиболее подходил для нынешних дел, я снял со стены шпагу, повесил ее себе на бок, на ее же место водрузил отцовский палаш. Полюбовался. Да, тут ему, пожалуй, самое место. Сестрицам моим он ни к чему. Разве что Санечка время от времени пофехтовать любит, но для ее руки больше подойдет рапира, нежели этот настоящий боевой палаш, повидавший на своем веку немало всяческих ужасов. А уж кровью как он умылся! И представить страшно…
Проходя мимо Олюшкиной комнаты, в которой остановилась Катерина, я замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Убедив самого себя, что не делаю ничего предосудительного, а просто забочусь о состоянии своей постоялицы — и только лишь! — я осторожно, придерживая рукой, приоткрыл дверь комнаты. Заглянул внутрь.
Катерина крепко спала, свесив с кровати голову и одну руку. Волосы ее тоже свисали до самого пола, почти скрывая лицо светлой спутавшейся занавеской. Лизино платье висело на спинке стула, а значит спала Катерина совершенно голой. Впрочем, это и так было видно: одеяло сползло ниже торчащих лопаток, и мне хорошо была видна ее обнаженная спина.
Безуспешно стараясь не смотреть на девушку, я тихо проследовал к столу. Здесь в беспорядке были раскиданы листы бумаги. Некоторые из них были скомканы, некоторые и вовсе валялись на полу. Нож для очинки перьев торчал, воткнутый прямо в столешницу, а несколько перьев были безжалостно искромсаны. Одно перо, сильно обрезанное, высовывалось из открытой чернильницы, а песочница с песком для посыпания чернил не была даже открыта. Свеча сгорела без остатка — видимо, задержалась за столом Катерина до поздней ночи. Или до раннего утра…
Я взял в руки один из листов. Он был не просто исписан — буквально измазан чернилами, так что ни единой буквы на нем разобрать не представлялось возможным. Еще два листа были точно такими же, а вот на следующем уже можно было различить несколько строк. Впрочем, никакого смысла в них не было — создавалось впечатление, что здесь Катерина просто расписывала перо. Ну, или перья — учитывая количество испорченных.
«Раз, два, три четыре, пять, — очень криво было написано здесь. — Вышел зайчик твою мать…»
Затем блестели огромные кляксы, а ниже, уже более опрятно, было написано: «Катька. Катерина. Като…»
Снова две кляксы. А следом очень ровная надпись: «Лёшка дурак, сел на чердак…»
Так, так… Если Катерина таким образом пыталась привести в порядок свои мысли, то ей это явно не удалось. Я взял следующий листок, полностью исписанный. Хотя строки здесь выглядели не особо ровными, а небольшие кляксы были видны тут
