угла рта в правый. Потом обратно. Потом снова перекинул.
Сигареты едва слышно хрустели горящим табаком. Жаворонок звенел громче. А Флора не слышал жаворонка. Он слушал треск сигареты.
Березка тоже не слышал жаворонка. Но он и сигареты не слышал. Он вообще ничего не слышал. Не хотел.
Пепельный палец сломался и упал на землю.
– Отпусти, а? – сам себе сказал Флора, глядя на пепел.
Березка не услышал и отвернулся.
Опять хлопнул миномет.
«Наши», – подумал Березка.
«По нашим», – подумал Флора.
Травы шевельнул ветерок. Березка снял с плеча калаш.
Флора выплюнул окурок. Березка плюнул на ладонь, потушил окурок и сунул его в карман.
– Молиться будешь? – спросил Березка.
– Можно, – согласился Флора и посмотрел в белое небо. Посмотрел и понял, что надо вот что-то подумать…
И Флора подумал, что надо бы сказать адрес семьи, чтобы этот мужик зашел потом и рассказал.
– Ты откуда, – сказал, не спросил, Флора.
Березка ответил.
– Земляк, – не удивился Флора. Ему уже некогда было удивляться.
Березка отошел на пять шагов.
Флора подумал, что надо бы свой адрес Березке сказать. Потом, после войны, зайдет и расскажет, где муж и отец погиб. А потом подумал: вот как это Березка придет? Придет и скажет, что вот, мол, я вашего мужика убил? А если он раньше, до Победы придет, что тогда? Придет и убьет моих? А если придет и наврет – после Победы, конечно, наврет, – что пытался, мол, спасти, но вот, мол, не вышло…
Все это пронеслось в голове Флоры, пока Березка делал один шаг. Березка ногу поднял – а Флора об адресе подумал. Березка ногу вытянул – а Флора подумал, что он бы не смог так прийти. Березка начал ногу опускать, а Флора уже нарисовал, как домой приходят полицейские. Березка опустил ногу, и из-под подошвы вылетело желтое облачко пыли, а Флора уже увидел, как Березка перед школьниками выступает.
Одна секунда, а все уже понял. Солнце одно, хлеб один, земля одна, Бог один. И только люди – разные.
Березка щелкнул предохранителем.
Люди – разные. Кровь одинаковая, слезы одинаковые, пыль одинаковая. Мамы одинаковые. Жены. Дочери.
Любовь одинаковая.
А люди – разные.
Братка, как же так-то?
Флора языком потрогал сломанный зуб. Зуб шатался. Надо выдернуть и мосты поставить…
Березка передернул затвор. Ничего лишнего он не чувствовал. Приказ. Дело привычное.
Флора захотел закричать, но опять стало стыдно, и губы слиплись. А еще он захотел попросить воды и минуту, но тут на него упала вечность.
Березка сделал шаг назад. Поставил калаш на предохранитель. Подошел к телу Флоры. Пощупал пульс на шее. Хотя чего щупать, вон как разворотило. Запачкался в теплой крови. Обтер руки о траву, потом о драные штаны Флоры. Сел рядом с телом. Достал сигарету. Покосился на Флору. Закурил. Опять покосился. Снял калаш с плеча. Снял с предохранителя. Посмотрел в жуткую темноту ствола. Прислонился лбом к еще горячему металлу. Закрыл глаза. Нащупал левой рукой спусковой крючок. Выплюнул окурок. Погладил большим пальцем крючок. Вытащил флягу. Глотнул теплой воды. Сунул флягу обратно.
Опять запел жаворонок.
Березка щелкнул предохранителем, тяжело встал, закинул автомат за спину. Парой пинков столкнул тело Флоры в балку.
Где-то снова хлопнул миномет.
Персик
Наталье Черновой
Рассказ
Он появился в дворе длинного многоэтажного Дома в конце июля.
В глазах его был дикий страх. На шее болтался обрывок цепи. Цепь крепилась к альпинистскому карабину, закрепленному на ошейнике. Шерсть свалялась в колтуны. Но через грязь и пыль все еще проступал светло-желтый, недозрелого персика цвет.
Так его и прозвали – Персик. Здоровенного кавказского овчара, способного легким движением челюстей перекусить руку взрослого мужчины.
Но он никого не кусал. Он лежал в дальних кустах, высунув здоровенную морду, и жадно принюхивался к дыму костров, на которых жители Дома готовили нехитрую пищу. Рядом с ним лежали два кота и кошка.
Подойти он боялся. Он потерял веру в людей, когда Хозяин уехал на Большой Вонючей Машине, даже не отцепив пса. Он долго ждал, рвался, выл, стонал, гавкал. Но Хозяин не возвращался, не слышал зова пса. И в какой-то момент земля вдруг взорвалась, вырвала столб, оборвала цепь, и пес рванул через забор, даже не заметив двух метров высоты. Он долго метался по улицам Камброда, ошалев от дыма, жажды и голода. Звеня цепью по избитому еще до войны асфальту, он искал хоть какое-то укрытие от грохота. Он прятался между гаражами, огромное его тело трясло от ужаса. Иногда он просто падал на землю, зажмуривал глаза и скулил, пряча нос между лап. На третий или четвертый день он нашел медленно текущую воду. Он не знал и знать не мог, что речку называют Луганка, а иногда Лугань. Зато он спрятался в ней от дикой жары. Он плюхнулся в воду, зажмурившись, на этот раз от удовольствия. И сразу начал лакать. Он пил, словно впервые в жизни. Он пил и не мог напиться, пока пустой желудок не начало резать. Потом он икнул, и его вырвало. Он потряс башкой и снова начал пить, словно собираясь выпить всю речку.
Затем уполз в прибрежные кусты и уснул мертвым сном. Проснулся ночью и снова от нестерпимой жажды. Снова сунул башку в реку, но на этот раз пил уже с удовольствием, пропуская между здоровенных клыков всяких головастиков, водомерок и мальков. Потом прыгнул в воду, проплыл несколько метров, развернулся и вышел на берег. Отряхнулся. Посмотрел в сторону конуры. И пошел в город, на тонкий запах горячих углей.
Хозяин, когда разжигал угли, всегда подкармливал пса вкусным парным мяском. А потом, когда собирались гости, то каждый норовил бросить псу мясо уже жареное, испорченное, но все равно вкусное. Близко к нему никто не подходил. Люди знали, что кавказский овчар признавал равным себе только семью Хозяина. Он их терпел, а гостей не очень. Поэтому, когда он подошел к огромному Дому, долго не мог подойти к людям у костров.
Первыми к овчару пришли кошки. Худые, до торчащих ребер, они вышли к тяжело дышащему псу. Инстинкт самосохранения у них совсем исчез, видимо. Пес удивился, мотнул башкой, вывалил розовый язык. Раньше он ненавидел наглых, метивших каждый выступ кирпичного забора соседских котов. Но эти были такие же, как он. Самый смелый подошел и боднул пса в морду. Наверное, искал легкой смерти. Но пес не стал их убивать ради нескольких капель живительной крови.
Так они и лежали в спасительной тени пыльного кустарника.
