Моя мама, конечно, полностью пропустила второе событие из-за одного из своих незапланированных полномасштабных запоев, который выбил её из колеи примерно на три дня.
День после своего дня рождения я провела за уборкой, после того как в течение двадцати четырёх часов пыталась дозвониться до своей матери и ничего не получала от её гарнитуры. Мне всё ещё было невыносимо думать о том дерьме, которое я увидела в её спальне, когда пришла к ней домой тем утром — в дом, в котором я выросла, где мой отец и она раньше жили вместе и спали в одной кровати.
В частности, я ничего не хотела знать о двух использованных презервативах, которые я нашла в мусорном ведре в её ванной. На самом деле, я хотела бы полностью стереть воспоминания из своей памяти с помощью отбеливателя и металлической мочалки.
К счастью, кем бы ни был неудачник этой недели, он убрался до того, как я пришла туда.
Если бы он этого не сделал, мне могли бы прямо сейчас грозить обвинения в нападении, а не просто перспектива провести ближайшие годы в психотерапии.
Моя мама, конечно, ни словом об этом не обмолвилась, поскольку мы всё ещё играли в нашу собственную версию игры в отрицание, со мной в качестве главного помощника.
Она встретила меня у двери с подарком, когда я появилась в то воскресенье.
У неё также хватило такта выглядеть смущённой, когда она протягивала мне этот подарок.
Она не поблагодарила меня за то, что я привела её в порядок, и даже не признала тот факт, что именно я делала уборку в доме после её пьянки. Она также не извинилась за то, что в день моего рождения я потратила более шести часов, разыскивая её в барах по соседству и вдоль Дивисадеро, сходя с ума из-за того, что она не отвечала на звонки по гарнитуре.
Опять же, возможно, она не знала об этой части.
Я ей не сказала, так что, если только Джон ей не поведал, в чём я серьёзно сомневалась, она, вероятно, не знала.
В любом случае, я совершала всё более непростительную вещь, которую совершала слишком часто, когда это случалось.
Я изображала неведение.
Конечно, я делала это не каждый раз.
В других случаях я взрывалась, кричала на неё, чтобы она легла на реабилитацию, разглагольствовала о том, что ей нужно забыть моего отца, разглагольствовала о том, что она совершает медленное самоубийство и заставляет нас с Джоном наблюдать за этим, угрожала поместить её в психиатрическую больницу, угрожала накачать её таблетками для контроля сознания, чтобы излечить её от пагубной привычки силой… или просто полностью игнорировать её… или плакала, когда нашла её без сознания на полу в ванной. Снова.
В последнее время у нас с мамой, казалось, было только два варианта взаимодействия — «вкл» и «выкл».
«Вкл» обычно означало, что я пробовала всё, что было в моих силах, всё, что я могла придумать, чтобы заставить её бросить пить или обратиться за помощью — угрозы, подкуп, чувство вины, здравый смысл, запугивание, насмешки, эмоциональный шантаж, даже изредка групповое вмешательство.
«Выкл» означало неведение, избегание, молчание.
«Выкл» — это, по сути, когда я притворялась, что не вижу того дерьма, о котором она лгала и пыталась скрыть от меня, даже когда доказательства смотрели мне прямо в лицо.
По большей части, я просто чувствовала себя бессильной. Крайности были двумя способами, которыми я справлялась и управляла этим бессилием, и ни одна из них не была супер-эффективной ни для меня, ни для моей мамы. Это бессилие никогда не менялось, никогда не уменьшалось. В конечном счёте, я ни черта не могла поделать с тем, что делала мама… И поверьте мне, я это знала.
Джон относился ко всему этому гораздо более невозмутимо.
Ну, внешне так и казалось.
Я знала, что он периодически пытался поговорить с ней.
Я знала, что он сделал это гораздо нежнее, чем когда-либо делала я.
Он пытался урезонить её, даже уговаривал ходить с ним на занятия медитацией и йогой, зная, что у неё уже были некоторые интересы в этих областях, по крайней мере, когда она была моложе. Я, конечно, тоже слышала, как он разглагольствовал и кричал на неё… И у него гораздо лучше получалось давить на чувство вины, чем у меня. Я также видела, как он избегал всего этого, главным образом потому, что приходил сюда примерно вдвое реже, чем я, а может, даже не вдвое.
Определённо ещё реже, если подумать.
Я, с другой стороны, какой бы я ни была идиоткой, выбрала себе роль мудака, который каждый день вытаскивает мамину задницу из постели. Обычно это включало в себя то, что я ненавязчиво будила её, предлагая кофе и завтрак, а затем пыталась уговорить её выйти из дома хотя бы на часть дня, обычно для того, чтобы прогуляться со мной по парку, сходить в церковь или навестить друзей.
Иногда это включало в себя будильники, или грохот кастрюлями, или принудительный холодный душ.
Бесчисленное количество раз это также подразумевало то, что я стаскивала её голой с дивана, одновременно кричала на какого-то подцепленного ей неудачника, чтобы он нашёл свои штаны и убирался оттуда нах*й, пока я не прибила его.
Дверь A, Дверь Б, дверь В.
Вид за каждой из них был удручающе похожим, и как бы я с этим ни справлялась, казалось, вид никогда не менялся.
Не думаю, что я осознавала, насколько привыкла к пьяной маме, пока не обнаружила, что смотрю в лицо своей прежней маме. Я почти не знала, что сказать этой более резкой, бдительной и до боли в сердце более знакомой версии моей матери, которая сейчас сидела напротив меня за столом.
— Что с ним не так? — спросила мама, посмотрев на меня, затем так же резко на Джона. — Этот парень. В чём проблема?
Никто из нас не ответил. Мама не хотела униматься.
— Джон? — подтолкнула она.
Джон бросил на меня неодобрительный взгляд. Затем, подумав о мамином вопросе, он покачал головой. Я наблюдала, как то, что могло быть румянцем, через несколько секунд превратилось в гнев.
— Он извращенец, — сказал наконец Джон.
Я уставилась на него.
— Что?
— Этот парень извращенец, Эл. Он обращается с тобой как с проституткой.
Я шлёпнула Джона по руке. Сильно.
— Господи, Джон. Серьёзно? И откуда тебе это точно известно?
Джон смерил меня убийственным взглядом.
— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос, Эл? Здесь? Перед мамой?
— Нет, — вмешалась мама, подняв руку. — Пожалуйста, не надо.
Вздохнув, словно нам уже удалось исчерпать её материнские способности, она посмотрела на меня, как будто не зная, что сказать мне дальше. Оттягивая время, она пальцами заправила свои вьющиеся тёмные волосы за ухо. Я наблюдала, как она это делает, видя, как седые волоски теперь вплетаются в более тёмные пряди, которые я всегда любила.
Я всегда думала, что моя мать была красивой.
Что-то в этой мысли сдавило мне горло.
Это также напомнило мне об отце, достаточно резко, чтобы я отвела взгляд, чувствуя, как усиливается боль в груди.
— Элли-птичка, — сказала она, вздыхая. — Ты уверена, что Джон не прав? У твоего брата обычно хорошее чутьё на людей.
— Бл*дь. И ты туда же, — вырвалось у меня, прежде чем я смогла это остановить. — Ты даже не познакомилась с ним, мам.
— И всё же. Твой брат…
— Знает не так много, как думает, — сказала я, свирепо глядя на Джона. — Джейден не извращенец. Мы нравимся друг другу. Он музыкант. Музыкант с хорошей работой. Это больше, чем я могу сказать о ком-либо в этой грёбаной семье…
Мама поморщилась от моих выражений, от чего я почувствовала себя только хуже.
Это также ещё больше подтолкнуло меня к гневу и обороне.
— Работа? — возразил Джон. — Чем он занимается?
— Он работает в МедиаТеке, разрабатывает видеоигры, — огрызнулась я, повернувшись к нему лицом. — Он работает над продолжением того приключения в виртуальной реальности в космосе, которое они только что показали в ленте Texxi в прошлую пятницу. И он, вероятно, зарабатывает за месяц больше, чем ты за год.
