Читаем без скачивания Нетопырь - Ю Несбё

— Тука, похотливый жеребец! Да уж не жалуюсь!

«Если не сутенер, то очень на него похож», — подумал Харри.

— Харри, поприветствуй Тедди Монгаби, самого крутого сутенера в Сиднее. Он начал лет двадцать назад, но по-прежнему выходит на улицу со своими девушками. А как же годы, Тедди?

Тедди развел руками и широко улыбнулся:

— Мне здесь нравится, Тука. Все ведь происходит здесь. Стоит остаться в офисе, и ты мигом теряешь обзор и контроль. А контроль, знаешь ли, в нашем деле — все. Контроль над девочками и над клиентами. Люди, знаешь ли, они как суки. А сука, которую ты не контролируешь, — это дрянная сука. Дрянные суки, знаешь ли, кусаются.

— Ну, если ты так говоришь, Тедди… Слушай, мне бы побеседовать кое с кем из твоих девочек. Мы ищем плохого парнишу. Возможно, он нашалил и здесь.

— Sure,[36] с кем тебе нужно поговорить?

— Сандра здесь?

— Сандра всегда здесь. Больше точно ничего не нужно? В смысле, кроме разговоров.

— Нет, не нужно, Тедди. Мы будем в «Палладиуме». Пусть Сандра зайдет туда.

Перед «Палладиумом» стоял зазывала и заманивал людей громкими непристойными выкриками. Увидев Эндрю, он улыбнулся, а обменявшись с ним парой словечек, пропустил полицейских внутрь без билетов. Узкая лестница вела в подвал, где в тусклом свете стрип-клуба несколько мужчин, рассевшись вокруг столов, ждали следующего выступления. Эндрю и Харри устроились за столиком в глубине зала.

— Такое чувство, что тебя тут все знают, — заметил Харри.

— Все, кому выгодно меня знать. И кого выгодно знать мне. Думаю, и у вас в Осло практикуется такой симбиоз между полицией и полусветом.

— Да, конечно. Но у тебя, кажется, с ними более теплые отношения, чем у нас.

Эндрю рассмеялся:

— Наверное, родство душ. Кто знает, если б я не пошел в полицию, может, работал бы в этой сфере.

На лестнице показались черная мини-юбка и высокие каблуки. Окинув полутемный зал тяжелым маслянистым взглядом, женщина направилась к их столику. Эндрю подвинул ей стул.

— Сандра, это Харри Хоули.

— Правда? — криво улыбнулся широкий, густо напомаженный рот. Одного клыка не хватало.

Харри пожал ее холодную, мертвенно-бледную руку. Что-то в ней было знакомое. Может, как-то вечером он видел ее на Дарлингхерст-роуд. Только в тот раз у нее был другой макияж. Или одежда?

— Так в чем дело, Кенсингтон? Все ловишь бандитов?

— Не простого бандита, Сандра. Он любит душить. Руками. Слышала о таком?

— Да у нас половина клиентов такие. Он что, кого-то убил?

— Очевидно, только тех, кто мог его опознать, — ответил Харри. — Видела его раньше? — Он достал фотографию Эванса Уайта.

— Нет. — Она даже не взглянула на фотографию и повернулась к Эндрю. — Что это за тип с тобой, Кенсингтон?

— Он из Норвегии, — ответил Эндрю. — Полицейский. А его сестра работала в «Олбери». На прошлой неделе ее изнасиловали и убили. 23 года. Харри отпросился у начальства и прилетел сюда, чтобы найти того, кто это сделал.

— Извиняюсь, — поправилась Сандра и посмотрела на фотографию. — Да, — сказала она коротко.

— Что ты имеешь в виду? — оживился Харри.

— Я имею в виду: да, я его видела.

— То есть ты его… э… встречала?

— Нет, но он несколько раз появлялся на Дарлингхерст-роуд. Не знаю, что он тут делал, но лицо я припоминаю. Могу еще поспрашивать…

— Мы были бы очень признательны… э… Сандра, — сказал Харри.

На ее губах мелькнула улыбка:

— Мне пора работать, мальчики. Поговорим потом. — И мини-юбка исчезла так же, как и появилась.

— Yes! — сказал Харри.

— Yes? Только потому, что кто-то видел его на Кингз-Кросс? Показываться на Дарлингхерст-роуд не преступление. И по шлюхам ходить — тоже. Во всяком случае, не слишком страшное.

— Ты что, не понимаешь, Эндрю? В Сиднее четыре миллиона людей, а она видела именно того, кого мы подозреваем. Конечно, это еще ничего не доказывает, но ведь это знак! Ты не чувствуешь, что дело пошло?

Выключили музыку, погасили свет. Гости в ожидании смотрели на сцену.

— Ты ведь вполне уверен, что это Эванс Уайт?

Харри кивнул:

— Я это чувствую каждой клеточкой своего тела. Чувствую нутром.

— Нутром?

— Если подумать, Эндрю, то интуиция — не такая уж и чушь.

— Я вот сейчас думаю об этом, Харри. И нутром не чувствую ничего. Объясни мне, пожалуйста, как твое нутро работает?

— Ну… — Харри посмотрел на Эндрю: не издевается ли он?

Эндрю посмотрел в ответ — с неподдельным интересом.

— Интуиция — это всего лишь сумма опыта. Я так себе представляю, что все, что с тобой было, все, что ты знаешь, думаешь, что знаешь, и не догадываешься, что знаешь, лежит в подсознании вроде как в полуспячке. Будто сурок. Как правило, ты на него внимания не обращаешь. И он просто лежит, посапывает и впитывает в себя новое, верно? Но иногда он моргает, просыпается и говорит: эй, ты где-то это уже видел. И рассказывает, как дело обстояло в прошлый раз.

— Отлично, Хоули. А ты уверен, что твой сурок учел все детали? То, что человек видит, зависит от того, откуда он смотрит.

— То есть?

— Возьмем звездное небо. И в Норвегии, и в Австралии ты видишь одно и то же небо. Но поскольку ты пересек экватор, то сейчас — по своим домашним меркам — стоишь вверх ногами. И созвездия видишь вверх ногами. А если ты этого не знаешь, то обязательно попадешь впросак.

Харри посмотрел на Эндрю.

— Вверх ногами?

— Ну да. — Эндрю затушил сигару.

— В школе нас учили, что вы видите совсем другое звездное небо, чем мы. Когда ты в Австралии, земной шар заслоняет звезды, которые ночью видны в Норвегии.

— Допустим, — невозмутимо продолжил Эндрю. — Все равно важно, откуда ты смотришь на вещи. Все относительно, не так ли? Вот что делает мир таким запутанным.

Со сцены послышалось шипение, пошел белый дым. Через мгновение дым стал красным, а в динамиках зазвучала ритмичная музыка. Из дыма возникли женщина в простом платье и мужчина в брюках и белой рубашке.

Эту музыку Харри где-то слышал раньше. Всю дорогу от Лондона она звучала в наушниках у соседа по самолету. Но текст он разобрал только сейчас. Женщина пела, что ее называют дикой розой, а она не знает, почему.

И контрастом звучал низкий мужской голос:

Then I kissed her good-bye,said all beauty must die,I bent down and planted a rose between her teeth.[37]

Перед тем как Харри разбудил стук в дверь его номера, ему снились звезды и коричнево-желтые змеи. Несколько мгновений он лежал тихо, просто ощущая, насколько ему спокойно. Опять шел дождь, и пела водосточная труба за окном. Он поднялся и, не заботясь о том, чтобы одеться, широко раскрыл дверь. Биргитта удивленно рассмеялась и бросилась ему в объятия. С ее волос стекала вода.

— Я думал, мы договорились на три часа. — Харри притворился, что сердится.

— Посетители никак не хотели уходить, — подняла она веснушчатое лицо.

— Я дико, безнадежно и бесповоротно в тебя влюбился, — прошептал он, держа ее голову в руках.

— Знаю, — серьезно сказала она. И осмотрев его с ног до головы, спросила: — Это все мне?

Харри стоял у окна, пил апельсиновый сок из мини-бара и смотрел на небо. Снова наползли облака — казалось, кто-то ткнул в них огромной вилкой и через образовавшиеся прорехи шел ослепительный свет.

— Что ты думаешь о трансвеститах? — спросила Биргитта из постели.

— В смысле, об Отто?

— И о нем тоже.

Харри задумался. Потом рассмеялся.

— Думаю, мне по душе его вызывающий стиль. Полуопущенные веки, недовольные гримасы. Усталость от жизни. Как бы это назвать? Меланхолическое кабаре, в котором он флиртует со всеми и всем. Такой поверхностный флирт, пародия на самого себя.

— И тебе это нравится?

— Мне нравится его экстравагантность. К тому же он выступает за то, что большинство ненавидит.

— А что ненавидит большинство?

— Слабость. Ранимость. Австралийцы кичатся своей либеральностью. Может, они и имеют на это право. Но я понял, что здешний идеал — это почтенный одинокий труженик, оптимист и капельку патриот.

— True blue.

— Что?

— Они называют это «true blue». Или «dinkum». Так говорят про человека или вещь — что-то настоящее и общепризнанное.

— А за этим радостным всенародным фасадом можно скрыть столько дерьма! Напротив, Отто, разодетый как попугай, представляет соблазнительное, иллюзорное и ложное. Он произвел на меня впечатление самого неподдельного и настоящего. Неприкрытого, ранимого и настоящего.

— Очень политкорректно сказано, Харри Хоули, лучший друг педерастов, — отозвалась Биргитта.

— Но согласись, сказано хорошо?