А уже сама идея, что стоявший перед ним человек Иисус был богом, показалась бы ему странной и просто безумной. Петр почитал Иисуса как своего учителя и пророка, теперь он признал его своим царем. Но образ, возникавший в его уме при словах «христос» или «мессия», был образом кого-то подобного царю Соломону или царю Езекии, которые тоже были «христами» — помазанниками Божьими. Называя Иисуса мессией, он имел в виду, что Иисус или, точнее, царь Иисус воссядет в Иерусалиме на трон Соломона и будет царствовать, неся своему народу мир и процветание и служа «светочем для народов». Понятие «христа» никоим образом не было связано для Петра ни с жертвоприношением, ни с божественностью.
А если Петр представлял себе мессию по типу царя Соломона, то его поступок, когда он приветствовал Иисуса в качестве Мессии, был революционным актом мятежа. Этим он бросал вызов власти Рима и провозглашал, что римская оккупация пришла к концу. В Евангелиях, какими мы их имеем, этот факт полностью затемнен. Концепция «Христа» полностью изменилась и не несет никакого революционного значения; теперь это не политический, а религиозный титул, и он не более опасен для римлян, чем если бы Иисус был провозглашен архангелом Гавриилом.
Христиане-неевреи, для которых были написаны Евангелия, находились в положении, весьма отличном от положения Петра или самого Иисуса. Они не жили в стране, оккупированной враждебной державой. Они всячески старались не казаться подрывными элементами или мятежниками; но они стояли перед лицом серьезной проблемы, ибо объектом их поклонения был еврей, распятый за преступление — мятеж против Рима[56]. Поэтому для христиан было важно доказать, что Иисус — несмотря на все, что убеждало в обратном (самым вопиющим доказательством было именно распятие), — был фигурой неполитической. В этой стратегии важным элементом была деполитизация термина «мессия». В результате еврейское слово с четким историческим значением приобрело нееврейское значение, которого не понял бы сам Иисус.
Иисус и его сторонники были евреями, для которых сама идея человека-бога была чужда и отвратительна, как прямое нарушение первой и наиболее важной из десяти заповедей. Для евреев «мессия», или «христос», был титулом человеческим, а вовсе не божественным. И когда Иисус притязал на титул мессии, он отнюдь не провозглашал себя Богом. Одна эта констатация, если мы проследим за тем, что из нее вытекает, является ключом к тому, что действительно произошло.
Согласно Евангелиям, главным преступлением Иисуса, за которое он был приговорен к смерти, было кощунство, состоявшее в том, что он объявил себя Мессией, или Христом. Однако такая претензия ни в коей мере не рассматривалась бы как кощунственная евреями того времени, к какой бы партии они ни принадлежали. Этот титул в глазах евреев принадлежал царствующей особе, а не божеству. Даже титул «Сын Божий» был для евреев (но не для гностиков!) человеческим титулом, применявшимся в еврейском Писании в разные времена к царям, как, например, к царю Давиду, к обычным евреям и к неевреям (как следствие всечеловеческого отцовства Бога). Титул «Сын Человеческий» также не был божественным титулом. В некоторых эзотерических сочинениях это было имя ангела (но не Бога); выражение это было более известно как способ обращения к пророку (см. во многих местах книги Иезекииля) и обозначало просто «человеческое существо». Не могло быть никаких оснований для обвинения Иисуса в кощунстве за употребление этого понятия[57].
Иисус изображен в Евангелиях как оскорбивший еврейскую религию и другими способами, помимо кощунства, за что он будто бы снискал враждебность фарисеев. Но все описания стычек Иисуса с фарисеями не выдерживают проверки. Многие касаются его «преступных» исцелений по субботам, но фарисейский закон не запрещал этого. Реальные фарисеи чрезвычайно отличались от реакционных лицемеров, изображенных в Евангелиях. «Новые истины», провозглашенные Иисусом, были на самом деле идеями, сформулированными до этого Гилелем и другими фарисейскими мыслителями и ставшими общепринятыми в фарисейском движении.
Более того, аргументы, которые Евангелия приводят как используемые Иисусом против фарисеев, на самом деле суть фарисейские аргументы. Стиль проповеди Иисуса также типично фарисейский. Он был фарисеем, и описание его в качестве антифарисея есть часть попытки представить его мятежником против еврейской религии, а не мятежником против Рима[58].
Нет сомнений в том, что Иисус часто обращался к народу на темы чисто религиозные и моральные, подобно всякому фарисейскому учителю, но если бы он ограничивался этими темами, он никогда не окончил бы жизнь на римском кресте. В Евангелиях сделано ударение на деятельности Иисуса в качестве проповедника, учителя и целителя, но исключено всякое упоминания его отношения к политической реальности эпохи, а именно к римской оккупации.
Мы видим следующую картину: проповедник и исцелитель внезапно, безо всякой предварительной подготовки совершает политический акт, триумфально вступив в Иерусалим. Затем он немедленно возвращается к проповеди и пассивно ожидает ареста и казни. Это картина ложная, так как публичные речи Иисуса имели с самого начала сильную политическую окраску.
Как проповедник Царства Божия, он возвещал конец римского правления. Его проповедь должна была содержать обличение насилия, творимого римлянами над Святой землей, пламенные пророчества о близком изгнании римлян и призывы к революционному рвению, религиозной любви к свободе и патриотизму. Все это из Евангелий выброшено, «Царство Божие» лишено политического содержания и превращено в потустороннее место, предназначенное для личного спасения.
Если бы Иисус ограничивал свою деятельность проповедями и исцелениями, он никогда бы не вызвал враждебности у таких политических фигур, как Ирод Антипа и Кайафа. Иродиане и саддукеи (лидерами которых были эти люди) были еврейскими коллаборационистами, сторожевыми псами римских оккупационных властей, а к чисто доктринальным вопросам были глубоко безразличны. Они, а вовсе не фарисеи были врагами Иисуса среди евреев.
Отрывком ключевой важности в Евангелиях является следующий (Лк., 13:31):
«В тот день пришли некоторые из фарисеев и говорили ему: выйди и удались отсюда, ибо Ирод хочет убить тебя».
Этот отрывок уцелел только в одном из четырех Евангелий, и это один из тех ключевых отрывков, которые показывают нам подлинную историю, скрытую пересмотревшими ее составителями Евангелий. Он разрушает миф о вражде между Иисусом и фарисеями, показывая, как фарисеи спасли Иисусу жизнь[59]. Он также показывает, что Иисус, подобно Иоанну Крестителю, рисковал жизнью, что ему угрожали коллаборационисты, которых вовсе не занимали религиозные предметы, но зато весьма беспокоили революционеры.
Яркий свет на действительное развитие событий бросает и следующий отрывок (Лк., 23:2):
«Мы нашли, что он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя себя Христом Царем».
Здесь это представлено как ложное обвинение, выдуманное евреями, чтобы дискредитировать Иисуса в глазах Пилата. Но на деле это верное описание деятельности Иисуса, переданное еврейскими доносчиками Пилату, когда они выдали Иисуса оккупационным властям как вождя Сопротивления. Это упоминание термина «Христос» в его подлинном политическом значении уникально в Евангелиях. И оно превращает в бессмыслицу утверждения, содержащиеся в других местах Евангелий, что провозглашение себя мессией ведет к религиозному обвинению в ереси, а не к политическому обвинению в подрывной деятельности.
Если бы Кайафа (назначенный на свою должность римским прокуратором) считал преступление Иисуса чисто религиозным, он просто ничего бы против него не предпринял. Если бы Иисус выступил, уверяя, что он Бог, Кайафа счел бы его безвредным сумасшедшим. Что же касается критики, которую Иисус будто бы высказывал в адрес фарисеев, то ее Кайафа, будучи саддукеем, выслушал бы с величайшим удовольствием. Но «развращать народ» (то есть побуждать его к мятежу против Рима), запрещать платить дань, выдвигать политические притязания на власть, объявляя себя «Христом Царем», — именно такие обвинения побудили бы Кайафу передать Иисуса римлянам[60].
Но ведь Иисус недвусмысленно отказался связать свое имя с антиримской позицией по вопросу о дани! Нет отрывка в Евангелиях, который пользовался бы такой известностью или чаще цитировался, чем ответ Иисуса на вопрос: «Позволительно ли давать дань кесарю или нет?» Ответ Иисуса гласил: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мк., 12:17). Это единственное место в Евангелиях, где Иисус прямо говорит о факте римской оккупации.
Казалось бы, из этого ответа следует, что римляне имели право взимать дань с евреев. Если таково было значение, которое придавал своим словам Иисус, то он одобрял вторжение римлян в Палестину и в другие страны, порабощение, лишение свободы и независимости, жестокий империализм римлян и тотальное ограбление ими более слабых народов. Римляне имели не больше прав на Иудею, чем нацисты на оккупированную Францию, причем во многих отношениях правление нацистов было, по сравнению с римлянами, менее жестоким и грабительским. Даже саддукеи и иродиане, сотрудничавшие с римлянами, не заняли бы столь раболепной позиции, как та, что приписана здесь Иисусу. Подобно петеновцам во Франции, они стали бы доказывать, что коллаборационизм есть прискорбная необходимость.
