вру.
Хреново, должно быть, жилось на Крите во времена Эпименида.
* * *
Капитаны-соло летают без резонаторов. Это тяжелее, чем работа коммерческого астрога, но, в общем, тоже ничего запредельного. Чем меньше масса, тем проще манёвр. Лёгонький разведкатер может позволить себе лететь без точного вектора, «приблизительно туда», и всё равно попадать, куда ему надо. Тем более, что основная цель его полёта как раз в том, чтобы понять, куда, собственно, надо-то.
Поэтому на разведчиках есть окна. На траверсе «соло» смотрит в бездну своими глазами, ожидая, когда она, наконец, посмотрит в ответ. Никаких видеокамер, никаких расчётов. Безумие, отвага, талант и интуиция. Все «соло» сумасшедшие, и для нас это не диагноз, а профессиональный скилл. Почему я так спокойно отношусь к галлюцинациям? Потому что, если я «соло», то видеть их — моя работа. Для нас траверс не слепой полёт в тумане, а пилотирование в сложных условиях ограниченной, но всё же видимости. Поэтому мы можем прилететь в какое-то новое место, а не только в те, куда проложены маршруты. Прилететь, осмотреться, активировать маяк, на который потом наведутся астроги-маршрутизаторы. Они проложат коммерческий путь, просчитают экономику, затем по нему, возможно, полетят буксиры, пассажирские и грузовые корабли, почтовые авизо и так далее. Возле маяка повесят станцию, а там, глядишь, и колония образуется, если найдётся ресурс, достаточно ценный, чтобы окупить его транспортировку баржей. Это все знают, это и есть «Парадигма Экспансии».
Однако мало кто знает один важный нюанс — ничего из того, что видят в полёте по траверсу «капитаны-соло», не существует. Наукой доказано, что в метрике траверса нет ничего, что можно увидеть глазами или запечатлеть приборами. Одно сплошное ничто, которое абсолютное большинство людей воспринимают как туман, потому что мозгу не из чего построить картинку. И только «капитаны-соло» ловят от него глюки, ориентируясь по которым и пилотируют катер. Никакого рационального объяснения тому, как они в таком случае находят планеты, безошибочно выходя из очередного траверса на их орбите, нет. Просто находят. Только их, только они и только так. На этот счёт есть несколько забавных теорий. Одна из них гласит, что «соло» планеты не находят, а создают. Мол, все найденные ими планеты потому так похожи на Землю, что ничего другого они вообразить не могут. А радиосигналы от колоний не доходят до Солнечной системы не потому, что они слишком далеко, а потому, что это параллельные миры, материализованные воображением безумцев. Сами же «соло» не пилоты-разведчики, а сумасшедшие демиурги-социофобы, создающие безлюдные копии материнской планеты разной степени достоверности.
Мне же ближе вторая теория — что весь «феномен соло» — это одна большая когнитивная аберрация, классическая «ошибка выжившего». Просто те «соло», что не вернулись, уже не расскажут, что они нашли. Или не нашли.
А «соло» часто не возвращаются. Точнее, они не возвращаются всегда. Каждый из них однажды не вернётся.
Интересно, а я вернулся? Или всё-таки нет?
* * *
'Как для нашего кота
наступила темнота.
Это значит, что теперь
перед ним закрыта дверь…'
Засыпающий мозг поёт мне колыбельную. Наверное, робот-уборщик опять бесконечно моет пустую каюту номер четыре. Замотался я, забыл починить замок.
Ладно, теперь уже завтра.
Глава 8
Глубокий вакуум
— Спи-спи, — сказала сидящая на краю кровати девушка. — По-корабельному ещё ночь, а ты вчера вымотался. По трюму шатался, а потом ещё корабль на траверс тащил.
— С резонаторами это не так уж трудно, — возразил я, зевая.
— Так и ты ещё не оклемался от капсул-шока. Голова болит?
— Да, мигрени жуткие. А ты откуда знаешь?
— Я про тебя всё знаю. Я же твой сон.
— Надо же, я вижу сон. Это, наверное, хорошо?
— Ну, как для меня, так да, — тихо засмеялась она. — Не видел бы ты снов, меня бы не было.
— Для меня тоже. Сны — это проработка памяти, и, раз я их вижу, то память где-то есть и однажды вернётся.
— Это так, — кивнула девушка, — но, поверь, ты этому не обрадуешься.
— Всё так плохо?
— И даже ещё хуже. Ты думаешь, у тебя амнезия из-за капсул-шока?
— А что, нет?
— Ну, так-то и из-за него тоже, — признала она, — досталось тебе изрядно. Были бы мозги, спеклись бы нафиг.
— Чего это у меня мозгов нет? — обиделся я. — Чем же я думаю?
— Если бы хоть немного думал, то тебя бы тут не было. Впрочем, не расстраивайся, за это мы тебя и любим.
— Кто вы?
— Твои сны и галлюцинации, разумеется. Будь у тебя побольше ума, нам бы в твоей голове места не хватило.
— И много вас там?
— Не о том речь, — помотала головой девушка. Длинные тёмные волосы свисают вниз, не давая мне разглядеть лицо. — Амнезия. Она такая стойкая, потому что на самом деле ты не хочешь ничего вспоминать. Но ты не переживай, у тебя есть я, и я тебе постепенно всё расскажу.
— Но кто ты?
— Я же сказала, я твой сон. Твоя галлюцинация. Ты одновременно пытаешься вспомнить себя и запрещаешь себе вспоминать, а я — обходной манёвр твоего мозга. Ты можешь запретить себе, но не мне — я всегда была непослушной девочкой! Так что хочешь ты или нет… а ты одновременно хочешь и нет, я тебе всё расскажу. Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что тогда ты не выспишься, будешь рассеян, можешь ошибиться. При выходе в открытый космос это плохо кончается.
— Я собираюсь в открытый космос?
— Серьёзно? Ты меня спрашиваешь? Кто нашёл шлюз на баржу и сразу побежал скафандры проверять? Не я же. Так что спи давай. Спеть тебе твою колыбельную? Ну, ту, дурацкую, бесконечную, про кота?
— Как у нашего кота суета и хлопота́, — запела она тихонько. — Потому что этот кот любопытный идиот…
Я хотел было обидеться, но не успел. Заснул снова.
* * *
Проснувшись, вспомнил сон так отчётливо, как будто он не был сном. Пощупал край кровати, на котором сидела девушка, как будто там мог остаться… не знаю… тепловой след? Ничего, разумеется, не осталось. Разве что лёгкий, почти неуловимый цветочный запах духов. Но он мне почти наверняка мерещится, с запахами это запросто.
Но мысль про скафандры и выход на обшивку действительно не лишена смысла. Если
