с тягой к магии".
Прошло минут двадцать. Мы шли по Монпарнасу, миновали Бульвар Сен-Мишель, и вот наконец вышли к Тюильри. Кот следил за голубями, как профессор за студентами на экзамене.
— Эти твари точно что-то скрывают, — прошептал он. — Смотри, вот тот с белым хвостом три раза обернулся, когда я моргнул.
— Гриша, это голубь.
— Это агент. У него в клюве флешка с компроматом на Нотр-Дам.
На Елисейских Полях мы зависли в кафе с видом на Триумфальную арку. Григорий вылез из рюкзака, с достоинством устроился на стуле и стал разглядывать прохожих. Один из них — американский турист с фотоаппаратом — чуть не уронил бутерброд, увидев кота в очках (Григорий надел очки, чтобы «казаться более недоступным»).
— Смотри на этих людей, — философски произнёс Григорий. — Все идут куда-то. Что-то ищут. А ты — просто сидишь и жуёшь круассан, как будто тебя не преследует боевая поп-звезда с неврозом.
— Не напоминай.
— Ладно. Не буду. —Хочешь поговорим о политике? Или о смысле жизни? Или опять о твоём бывшем начальнике, который умер у любовницы в офисе? Давай уж решим, какая у нас трагедия на повестке дня.
— Я просто хочу спокойно пожить. Хоть пару дней.
— Прекрасная формулировка. Прямо как у бомжа в буддистском ретрите.
К нам подошёл официант — молодой парижанин с лицом, полным презрения и усталости от жизни. Он посмотрел на кота, посмотрел на меня, затем снова на кота, потом снова на меня.
— Vous voulez... un menu enfant? — спросил он осторожно. (Вы хотите... детское меню?)
— Нет, merci, просто кофе и круассан, — ответил я на чистом Французском.
— Я хочу вино и сырную тарелку, — вставил Григорий также на чистом Французском.
Официант на секунду застыл. Потом решил, что это его переутомление, и ушёл.
— Вот и славно, — мурлыкнул кот. — Мы почти как нормальные туристы. Только я — гений, а ты — идиот с ядерной кнопкой в кармане.
Я глубоко вдохнул.
Париж был красив. Спокойный. Угрожающая безмятежность витала в воздухе, как последний аккорд перед началом симфонии.
Я почувствовал, что за нами кто-то наблюдает. Или это просто нервы. Или кофе был слишком горячим.
— Гриша, а если... вот если нас прямо сейчас снимают на камеру?
— Тогда я зря заказал обычный кофе. Надо было выпить капучино с достоинством.
Кафе было уютным. Столики мелкие, будто с детского утренника, кресла скрипели, как суставы у бегемота, и всё вокруг пропахло кофеином, потом и туристической тревогой. Григорий сидел на стуле, как министр культуры в изгнании: хвост обвил ножку, лапа облокотилась на стол, взгляд — снисходительный и, безусловно, осуждающий.
И именно в этот момент к нам приблизился Он.
Рост — как у тромбона. Лицо — как у молодого Кафки, только хуже. В руке — багет, словно скипетр. Пальто — фиолетовое, с золотыми пуговицами и брошью в виде мандолины. Волосы — будто он лично дрался с феном, и проиграл.
— Pardon, messieurs… — сказал он с выражением благородного ужаса на лице. — Est-ce que… le chat… par… le chat… parle?! (Является ли этот… кот ... по… кот ... говорящим).
Григорий обернулся медленно, театрально, как будто он профессор на кафедре логики, которому только что задали вопрос "А что, если солнце — это апельсин?"
— Да. Я. Говорю. И, судя по твоему виду, ты наконец перешёл со своих галлюцинаций на реальность, — произнёс кот с оттенком вальяжной скуку на чистом французском.
Француз, которого звали, как позже выяснилось, Артюром, охнул и сел. Сначала на воздух. Потом на мои колени. И, наконец, на землю. Там он устроился поудобнее и стал глядеть на Григория с выражением абсолютного смирения.
— Mon Dieu… — прошептал он. — C’est enfin arrivé… (Господи…Наконец-то это произошло).
— Что именно "enfin arrivé"? — поинтересовался кот, отодвигая тарелку с сыром, чтобы взгляд был лучше.
— Я… Я двадцать лет искал говорящего кота, — дрожащим голосом начал Артюр. — У меня три степени: философия, психология и экспериментальная мифология. Я был на грани. Сначала говорил с камнями. Потом с голубями. Потом — с собакой мэра Бордо. Она почти ответила, но сбежала. Но теперь… ты — ты говоришь!
— Угу, — сказал Григорий. — И у тебя на щеке остатки джема. Ты не мог бы, пожалуйста, не дышать мне в хвост экзистенциальным восторгом?
Я тихо зажмурился и помотал головой, встряхивая этот несуразный бред.
— Вот только этого не хватало, — прошептал я. — Теперь нас палят философы.
— Ты кто такой вообще? — спросил Артюр, обратив внимание на меня, как на ассистента чуда.
— Я? Просто гуляю с котом.
— С говорящим котом.
— Он сам гуляет, — пробормотал я. — Я просто его носитель. Грузчик говорящего чуда.
— Non non non! Это судьба! Это знак!
— Это Гриша. Он кастрат, между прочим, — сдал с удовольствием я своего кота.
— Кастрация — не диагноз, а освобождение от биологических обязательств! — с достоинством вставил Григорий.
— Вы должны прийти ко мне! — взвыл Артюр. — У меня есть лаборатория. Там были опыты с мухами, но они сбежали. Я вас накормлю! У меня шардоне 1968 года, сыр с плесенью, который запрещён в пяти департаментах, и коллекция сочинений Декарта, написанная на шкурках бананов!
— Гриша… — прошептал я. — Мы уходим. Быстро.
— Подожди, подожди, — прошипел кот. — Этот чудак потенциально полезен.
У него явно проблемы с границами, но, возможно, он знает что-то полезное. Или, по крайней мере, даст нам вина.
— Или сдаст полиции, когда протрезвеет.
— Или мы его пожалеем, и тогда он привяжется навсегда, — добавил кот. — Будет приходить по ночам, стучать багетом в окно и кричать: "Кот! Открой тайны вселенной!"
— Звучит как-то не очень.
— О, обо мне сложат легенды.
Артюр тем временем встал, трясущимися руками достал визитку, на которой было написано:
Dr. Arthur Dambreuil. Philosophe mystique et fromager amateur. (Доктор Артур Дамбрей. Философ-мистик и любитель сыра).
И ниже:
"Если ваш кот говорит — доверьтесь судьбе. Или бросьте пить."
— Я буду ждать! На улице Вольтера, дом 11. Вы спасли мою веру!
И он исчез, как будто его унесли ветры спиртного озарения.
Наступила пауза.
— Это был сон? — спросил я.
— Нет, это была Франция, —
