Ночи стоят холодные. Земля снова промерзла. Снежные метели метут сквозь меняющийся свет. Но если стреляешь из пистолета в березу, брызнет сок; его капли падают с ветвей, когда снаряд выбивает щепки из верхушек деревьев. Я считаю березу важным деревом.
Когда читаю письма из дома, кажется, будто люди там считают, что думать об этом лете и о второй зиме невыносимо. Это не невыносимо. Чья-то душа потеряет немного больше своей силы для воспарения. Мы станем более серьезными и более жесткими, отдаленными от всего светлого. Но на сером фоне существования наши сны стали такими яркими, какими не были никогда прежде, потерянная юность является нам в сияющей красоте, затмевая все.
Соседняя с нашей батарея выдвинулась и была отведена куда-то еще. Мы повернули стволы наших орудий. НП и наш наблюдательный пункт левого фланга теперь справа, но мой старый наблюдательный пункт напротив П. остается все там же. Старый НП "Красный" держится, оказывая упорное сопротивление; такое впечатление, будто он - центр всего. Я сменил одного из наблюдателей десятой батареи.
Мы отправились в два часа ночи, когда на востоке уже появилась полоска света. Было еще достаточно много снега, чтобы на его фоне отображались силуэты людей и лошадей. Мы молча трусили легкой рысью по дороге, запорошенной новым снегом, скакали через лес и холмы к фронту. Нам повстречались люди одного из наших отрядов на маленькой подводе; они схватились было за оружие, но сняли пальцы с курков с облегчением, когда мы поравнялись с ними.
Были еще сумерки, когда мы остановились у первых конюшен Н. Я отослал назад лошадей, засвистели первые пули, и мы продолжали идти пешком. Прошли через траншеи коммуникаций, через провода и обломки командного пункта роты.
Н. расположен довольно низко, по берегу реки Дерша. Он хорошо просматривается со всех сторон. Противоположный берег, где виднеются остатки сгоревших домов пункта И., - несколько выше. Слева находится П., который мне так хорошо известен; теперь я имею ясное представление о том, как он выглядит сзади и с любой другой стороны. Не многое осталось от Н., но хороший вид открывается с чердака одного из двух оставшихся домов, а паша землянка прекрасно замаскирована в руинах другого.
Фронт продолжает свое странное существование. Слышны гром, и грохот, и хлопки, снаряды со свистом пролетают в воздухе, рикошетя и взрываясь. Вспышки вздымаются к небу, белые и красные, и на мгновение доски и деревянные настилы стали четко видны в ослепительно белом мерцающем свете, давая возможность сделать несколько быстрых шагов и прыжок. Затем ночь стала еще темней, и опять пробираешься через мокрые скользкие траншеи. Траншеи тянутся влево и вправо так далеко, как только можно себе представить, и в ночи иногда ощущаешь всю протяженность огромного фронта.
Землянка семи футов в ширину и десяти с половиной в длину. Штаб-сержант фон Ховен из Алленштейна; Штраус, гордый двадцатиоднолетний отец из Хегау; Пфайль, высокий, с детским лицом учащийся из Марбурга; Лицон, жадный силезец; Онишке, унтер-офицер из Кенигсберга; и я сам, юрист из Франкфурта.
Мы разбились на две тройки - передовые наблюдатели гаубичной батареи и нескольких тяжелых пехотных орудий. Пока одна тройка лежит на своих койках, в распоряжении других все помещение. Вы можете подумать, в таких обстоятельствах могут возникать ссоры или даже произойти приличный скандал? Однако, наоборот, в землянке поддерживается порядок благодаря общей доброй воле, дружелюбной терпимости и неиссякаемому доброму юмору, и все это вносит проблеск жизнерадостности в самую неприятную ситуацию. Если кто-нибудь хочет помыться в крошечном закутке между плитой и дверью, придвигаем стол в пространство между койками и один человек все равно может сидеть за столом. Другие остаются на койках. Когда трое из нас едят, остальные сидят на дощатых кроватях и смотрят на них.
Мы называем землянку "подводная лодка", потому что она такая же аккуратная. И жизнь в ней проходит не как-нибудь: в ней все идет хорошо потому что всегда услышишь шутку и постоянно звучит смех. Это действует, потому что восточные пруссы, гессенцы, силезцы и алеманы - хорошие ребята. Все они - члены одной семьи, и все проявляют силу воли для того, чтобы облегчить жизнь.
Мы живем одной жизнью, не столько в смысле ее опасности (о чем мы едва ли говорим всерьез), но в более общечеловеческих вещах. Эти последние проявили себя вечером, когда Штраус показывал фотографию своего ребенка, а Онишке - фото жены. Другие знают, что такого рода вещи святы и неприкосновенны. Не имеет значения, насколько грубоватым может быть человек, тут он становится спокойным и серьезным. Наверное, это потому, что в голове у каждого образ любимой женщины и родного дома, который он покинул так давно и куда страстно желал бы вернуться в один невероятный день, который наступит не скоро...
Как только забрезжил рассвет, мы нанесли удар по пулеметной огневой точке, простреливавшей продольным огнем всю долину. В то время как снаряды тяжелого пехотного орудия и трех тяжелых минометов интенсивным огнем обстреливали эту точку, трассирующие пули нашего пулемета попадали прямо в амбразуры других неприятельских позиций. При втором разрыве снаряда за ним последовала вспышка; при третьем качнулась фигура человека. Все это продолжалось всего несколько минут, - прекрасный образец взаимодействия. Потом все угомонилось на некоторое время. Стало так тихо, что было слышно, как комья земли падают в реку.
С пяти часов и до девяти я спал. Затем трое из нас перешли в новую землянку, которую освободила команда передового наблюдения одиннадцатой батареи. Мы ее подмели, обжили и теперь от нечего делать слонялись по окопу. Во второй половине дня я сделал небольшую пристрелку. Сейчас 22.00 и опустилась ночь. Двое моих солдат пошли за фуражом. Я буду рад, когда они вернутся: примерно в это время противник открывает огонь прямой наводкой.
Ночью я ходил с Лицоном за водой. Колодец только один. Днем невозможно к нему приблизиться, и даже ночью иван уделяет ему особое внимание. При первой попытке достать воды мое ведро утонуло. Было небольшое подергивание и всплеск, и пропал важный атрибут утвари. При второй попытке веревка запуталась на вороте. Это уже плохо; нам нужно было с этим что-то делать, иначе этой ночью мы останемся без воды. Лицон стучал, наполовину опустившись в сруб, ругаясь, как барочник. Он похоронил нашу детскую баню, воду и все остальное. Каждый раз, едва вверху появляется вспышка, мы замираем. Но наконец все же дело сделано. Когда мы опять оказались в окопе, Лицон глубоко вздохнул. Посмотрели на часы: мы отсутствовали полтора часа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
