Он объяснил назначение каждой кнопки и потом нажал какой-то рычажок. Под сложным чертежом открылась дверь в коридор.
— Там вы найдете ряд комнат, обставленных для жилья. Должен только предупредить вас еще раз. Отсюда есть только один выход. Тот, через который вы прибыли. Не ищите других, вы их не найдете.
Он поклонился и вошел вместе со своими молчавшими спутниками в вагон. Дверь, вернее, стена, замкнулась. Путешественники остались одни.
С потолка заструились лучи, тонкие, как иглы. Они заплясали во всех направлениях, словно нащупывая каждое лицо. Затем, как в театре, когда прожектор направлен на одного актера, лучи окружили каждого из присутствующих и внезапно исчезли.
— Нас рассматривали, — закричала Сидония.
— Вернее, фотографировали, — угрюмо отозвался Бриггс.
Он был мрачно настроен и, как полицейский, не сомневался, что их сфотографировали в профиль и en face, как подозрительных личностей. Он не сомневался и в том, что где-нибудь уже проявляют отпечатки их пальцев.
— Мы должны осмотреть помещение, — крикнул Стиб. Все бросились в коридор. По обе стороны его был ряд комфортабельных спален. Но ни единой двери, напоминающей земную парадную или черную, никакого выхода они не могли найти. А судя по взгляду в окно и сравнению с другими домами, они помещались далеко не на первом этаже.
— Мы в тюрьме, — констатировал Бриггс.
— Она давно поджидала вас, — мрачно ответил Стиб с юмором висельника. — Посадив вас в шкаф, я еще раз оказался пророком.
ХОЗЯИН ЗАБЛУДИВШИХСЯ ГЛАЗ
Стиб предложил позавтракать. По времени это был скорее ужин. Но никто не возражал Стибу, когда он решил испробовать действие кнопок. В стене открылась труба, и оттуда выехали требуемые кушанья. Сидония расставила их на столе. Стибу и Тому голод не позволил интересоваться вкусом атлантических блюд. Но лорд был большим гастрономом и знатоком вин. По тому, как он поднял одну бровь выше другой, можно было заключить, что подводный повар не уступал полубогу мистера Визерспуна, а подводные погреба — собственным лорда Эбиси. Когда очередь дошла до овощей, лорд поднял на вилке нечто похожее на спаржу и вскрикнул:
— Мои водоросли, мои водоросли!
— Я никогда не сомневался в их существовании, — пробурчал профессор. — А в теплицу я все-таки не поверю, пока не увижу ее собственными глазами.
Когда голод был утолен, Сидония отнесла посуду в трубу, и посуда бесшумно уехала, а труба закрылась.
— Скатерть-самобранка, — закричал Том. — Мисс, а ведь я попал в сказку!
Лорд в первый раз погладил Тома по голове и серьезно сказал:
— Поди и приляг, дитя, и, может быть, проснувшись, ты забудешь эту сказку, чего я искренне желаю и тебе и себе.
— Ну, нет, сэр, — решительно ответил Том. — Тогда я лучше вообще не пойду спать!
Мораль и нравственность — такой же продукт просвещенного желудка, как легкая сонливость и икота. Дикари не знают их потому, что нормальное состояние их желудков — пустота. Люди цивилизованные забывают о них только на время затянувшегося промежутка между одной едой и другой. Насытясь, они вновь приобретают охоту к законодательству и к выполнению норм неписаного права. Поэтому Стиб после обеда почувствовал себя отверженным. Его недавние поступки получили теперь крайне неблагоприятное освещение. Он рисковал полным одиночеством, когда воскресла мораль.
Он попытался загладить свою вину. Он был необыкновенно любезен с профессором, чей открытый лоб хранил явные следы прикосновения тяжелой ножки кресла. Он приподнимался со стула, разговаривая с лордом, и пробовал шутить даже с Бриггсом. Только Сидонии он не сказал ни слова, но взгляды его были красноречивее рассуждений любого оратора. Они лучились таким явным раскаянием, такой безысходной горечью и вместе с тем такой робкой нежностью и преклонением, что Сидония невольно смягчилась.
Она почувствовала сильную усталость. Извинившись и, согласно традициям земли, давая мужчинам возможность закурить и расстегнуть пуговицу короля Эдуарда VII, она вышла из залы. Отыскав свою комнату по количеству зеркал и пеньюаров в шкафу, она переоделась в одно из приготовленных для нее легчайших одеяний, потушила свет, зажгла ночную лампочку, легла в постель и мгновенно уснула.
Сны молодой девушки служили предметом столь частых описаний в литературе, что мы не будем на них останавливаться. Нас не интересует также, сколько времени она спала и отчего проснулась. Но, испуганно открыв глаза, она увидела в кресле перед собой неутомимого репортера. Он неподвижно сидел почти рядом с ней и пристально смотрел ей в лицо. В его взгляде она прочла одновременно жалкую мольбу побитой собаки и дикий проблеск сознания своей мужской силы, которым, вероятно, сверкнули глаза Адама, только что вкусившего плод от древа познания добра и зла. Это сочетание покоряло, и Сидония невольно потянулась к Стибу. Но она сейчас же опомнилась, натянула на себя одеяло и вскрикнула:
— Мистер Стиб! Вы не только грубый зверь, но и бесчестный человек! Извольте сию же минуту выйти вон!
Стиб встал, все так же пристально и страстно глядя на нее, и глухо сказал:
— Я ухожу. Но помните, Сиди! Жизнь наша изменилась с тех пор, как мы оставили Нью-Йорк. Она изменилась совершенно, и мы даже не знаем, в какую сторону. Мы не знаем будущего, но прошлого у нас больше нет. Вы называете меня бесчестным, но я честнее вас. Из всего земного нам осталось только одно: мы дети солнца, и солнце — наша кровь и гордость. В этот мир мы должны принести любовь, иначе мы недостойны нашей земли. Впрочем, я не умею сказать то, что хочу, я только чувствую это. Прощайте!
Он поклонился с такой грустью, что Сидения невольно протянула ему руку. Такой жест очень опасен, потому что трудно отнять то, что уже отдано. Схватив руку Сидонии, еще мягкую и теплую от сна, Стиб порывисто обнял девушку. А Сидония еще не совсем проснулась. Она вскрикнула, но не разбудила в себе силы сопротивления. История с пуговицей повторялась. Ведь они были в конце концов не в Нью-Йорке, а в Атлантиде.
Однако оказалось, что муза целомудрия нигде не покидает людей. Деспотичная покровительница американских девственниц выслала на помощь Сидонии своего гонца под видом рока, чрезмерная заботливость которого уже несколько стесняла ее. Юноша в белом хитоне и плаще с пурпурной полосой стоял в дверях и без всякого удивления смотрел на объятия людей. Когда Сидония снова вскрикнула и оттолкнула Стиба, юноша легко подошел к постели и почтительно поклонился. Он внушал какой-то непонятный страх, хотя и был очень красив. Он улыбался и смотрел Сидонии прямо в глаза. Но его лицо было как-то чересчур спокойно, улыбка и глаза словно заблудились на нем. Направленные вниз, к земле, они были гостями на лице юноши, далеко не уверенными, что хозяин знает об их присутствии и узнает их.
