Вначале ее слова польстили ему, хотя и удивили – он не надеялся на такой успех, – затем расстроили.
Она смотрела на него серьезно, хотя, как всегда, в глазах ее плясали иронические огоньки.
– Добрую половину ваших слов я не понимаю, – продолжила она. – Я не знаю, о чем вы думаете. С далаамцами проще, даже если кто-то мне незнаком, его мысли и наклонности мне известны наперед. С вами иначе. Вы – иноземец. Это чудесно.
Йоргенсен разом сник: «Я для нее навсегда останусь иноземцем. Предметом любопытства. Только потому она и не расстается со мной».
Она почувствовала, что ее слова задели его:
– Мне надо спешить, чтобы понять ваш образ мышления. Вы скоро станете таким же, как мы. Деревья вам помогут. Вот увидите.
Йоргенсен резко ответил:
– Нет. Я скоро уйду.
– Это ваше право, но почему вы должны уйти?
Он покачал головой.
– Я должен вернуться туда, откуда прибыл. Меня ждут друзья. А здесь я навечно останусь иновремянином.
– Это так неприятно?
Он отвел глаза.
– Вы по-прежнему ненавидите себя, – сказала она. – Деревья почти ничем вам не помогли. Вам не хочется уходить, а вы терзаете себя, думая об уходе. Разве вы не в состоянии видеть вещи такими, какие они есть?
Она подошла вплотную к нему, взяла его лицо в ладони и заставила глядеть прямо в глаза.
– Вы – ребенок. Почему я должна объяснять вам все? Между нами не может быть сейчас ничего. Быть может, позже, не знаю. Но разве вы не видите, что с вашими постоянными страхами, вашей ненавистью вы принадлежите к иному миру.
– Я для вас просто животное, – оборвал он ее. Эта мысль уже не раз приходила ему в голову.
– Вы неразумны. Но это не ваша вина. Ваше общество… деревья…
Он отступил на шаг и, легко оттолкнув ее, едва не бросился прочь. На глаза набежали слезы. Но мимолетная слабость прошла. Он снова обрел твердость. Он был надломлен, но все же нашел в себе силы для решительных слов:
– Я уйду.
– Как хотите.
Они больше ни разу не затрагивали этой темы. Ему еще случалось ходить рядом с ней, брать ее за руку, но она больше не возвращалась к тому разговору. И он чувствовал ее правоту и ненавидел себя.
Лицо на площади было еще одной загадкой, отделявшей его от Анемы. «Уж не Адам ли это или бог, или то и другое вместе?» – спрашивал он себя. Но это никак не вязалось с образом мышления далаамцев.
Тяжелые черты одутловатого лица отражали волю и ум – это не был абстрактный портрет. Забытый скульптор, который создал этот бюст во времена, когда здесь стоял город из камня, имел в виду конкретного человека.
Йоргенсен невольно приблизился к Анеме. Он был на голову выше ее, а потому наклонился и вдохнул ее запах. Ему хотелось уничтожить разделявшее их расстояние. Он был бессилен изменить судьбу. В мире Йоргенсена игральные кости были брошены в первое мгновенье его существования. Ставка была сделана. Расстояние между ними не сокращалось, даже если он касался девушки. Даже если вдыхал запах ее кожи и полос, запах, который удивил его, – ведь женщины Федерации стремились уничтожить или подавить его. От Анемы исходил запах самой жизни.
На площадь выскочил мальчишка лет восьми, он катил перед собой шар, самый обычный деревянный шар.
Шар. Йоргенсен перевел взгляд с прыгающего по ступенькам шара на бюст у фонтана. Между ними существовала какая-то связь. Но какая? Если он найдет ее, то обретет свободу – он был уверен в этом.
Все остальное он получит в придачу. Он положил ладони на плечи Анемы.
Но разгадка не приходила.
– Пошли отсюда, – сказал он.
Йоргенсен часами беседовал, с Даалкином, Анемой и Даалной, матерью Анемы, с Буркином, Лоордином, Синевой, членами «семьи» Анемы. Они говорили о Федерации, об Игоне, о проблемах человека и его будущем. Йоргенсен часто отмалчивался, внутренне сожалея об этом – хозяева говорили с полной откровенностью. Он все еще не решался отвергнуть свою старую веру в Федерацию. Не мог отказаться от своего прошлого. И не осмеливался сказать им, зачем явился на Игону, туманно намекая на исследования.
Однажды, когда все разошлись, он остался в темной комнате вдвоем с Даалкином. Они не спеша потягивали пьянящий напиток, который хозяин налил в кубки из черного полированного дерева. Было истинным наслаждением поглаживать гладкое бархатистое дерево и вглядываться в радужные отблески напитка.
– Итак, – начал Даалкин, перегнувшись через стол, – что вы думаете о Далааме? Считаете ли вы, что мы действительно представляем большую опасность для Федерации?
Вопрос застиг Йоргенсена врасплох. Впервые с ним разговаривали так откровенно. До сих пор сдержанность далаамцев позволяла ему давать уклончивые ответы.
Он не стал отвечать прямо.
– Далаам – оазис счастья в Галактике, – осторожно начал он. – Ваше общество коренным образом отличается от общества Федерации.
– Я задал вам конкретный вопрос, – сказал Даалкин. – Вы можете ответить на него или нет? Когда вы пришли сюда, вас пожирали страх, ненависть, внутренний разлад. Вы были отравлены своим состоянием. Впрочем, вы и сегодня еще не совсем отошли от этого. Но по крайней мере вы можете сказать, что удостоверились в наших мирных намерениях?
– Не знаю, – ответил Йоргенсен. – Я почти не понимаю вас.
Он опустил щит. До сих пор его немногословие могло сойти за уверенность. А сейчас он предстал перед Даалкином в своем истинном обличье, обличье взрослого ребенка. Его даже не утешала мысль о том, что на Альтаире Даалкин чувствовал бы себя не лучше. Впрочем, уверенности в последнем у него не было.
– Во всяком случае, – добавил Даалкин, – ваши друзья, похоже, опасаются нас. Они некоторое время бродили по долине в окрестностях города, а теперь разбили лагерь у внешних ворот, на повороте дороги, ведущей к реке. Я не совсем понимаю, что они собираются предпринять, может, хотят совершить вылазку в город, чтобы «освободить» вас – ведь они уверены, что мы удерживаем вас насильно.
У Йоргенсена перехватило дыхание. Это был ответ на вопрос, который он не осмеливался сформулировать с первого дня пребывания в Далааме. Он верил, что остальным шести членам коммандос удалось остаться незамеченными.
– Вы чего-нибудь опасаетесь? – спросил он. – Вы хотите, чтобы я отправился к ним, успокоил их и попросил прийти сюда?
– Они не пойдут за вами, – отрезал Даалкин. – У них сложилось о нас странное мнение. Не думаю, что при нынешнем положении дел они могут повредить нам, но они хладнокровно рассматривают возможность нашего уничтожения.
Он говорил спокойно, как обычно, будто речь шла вовсе не о судьбе его города.
– Думаю, к ним следует отнестись как к безумцам, – добавил он после некоторого размышления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
