Читаем без скачивания Вся правда о нас - Макс Фрай

— Да, бывают такие люди, — подтвердил Кофа. — Сам не раз встречал.

— И всё бы ничего, но однажды нашего предка угораздило наврать с три короба очень могущественному колдуну по имени Туффалей Фаюм Хаг, а тот так рассердился, что проклял не только самого Шери Аваду, но и всех его потомков. К счастью, сила проклятия с каждым поколением постепенно ослабевает. У меня, как и у отца, цвет лица изменяется только под влиянием очень сильных чувств, а вот на прадедушку Хойри Аки Вера, которого я застал в живых, порой смотреть было больно, так краски мелькали.

— А смысл? — спросил я. — В чём смысл такого проклятия? Просто сделать вас… эээ… — Я чуть не сказал «посмешищем», но, к счастью, вовремя опомнился — …очень заметными?

— Заметными? Ну да, пожалуй. Но как я понимаю, подлинный замысел чародея состоял в том, чтобы не оставить нашему семейству ни единой возможности солгать. Хотя, на самом деле, именно это у него не получилось. Мы можем продолжать врать, сколько душе угодно, потому что окружающие не знают, какой именно цвет какому настроению соответствует. Нет у них такого списка. А если спросят, я могу дать любое объяснение, поди меня проверь. Штука в том, что желание солгать — не настолько сильное чувство, чтобы изменить цвет моего лица. Строго говоря, обычно это вообще не чувство, а просто прагматическое соображение. В детстве, конечно, было не так, и родители часто ловили меня на вранье, увидев, как пламенеют мои щёки — причём не от самого желания обмануть, а от страха, что меня выведут на чистую воду. Красный цвет, по замыслу Туффалея Фаюм Хага, означает испуг. Но с возрастом обычно обретаешь независимость от окружающих, перестаёшь их бояться, и тогда поди тебя раскуси.

— Думаю, этот колдун позаботился только о собственных интересах, — заметил я. — Ему было важно, чтобы обмануть не могли именно его, а остальные пусть сами выкручиваются, как знают.

— Да, похоже на правду. С другой стороны, когда с детства все твои чувства вот так явственно отражаются на лице, поневоле вырастаешь предельно откровенным человеком — а что ещё остаётся? По крайней мере, так случилось и с дедом, и с отцом, и со мной. Поэтому я не делаю тайны из цвета своего лица. В частности, лиловый, как вы и сами наверное поняли, означает досаду. На самом деле, ничего по-настоящему плохого со мной сегодня не случилось, просто я не люблю, когда нарушаются мои планы. А признаваться в этом и вовсе ненавижу.

— О да, это я могу понять, — кивнул Кофа.

И я кивнул. Потому что тоже могу. Как, прямо скажем, очень мало кто.

При этом меня так и подмывало пуститься в расспросы: «А какие планы? Что именно у вас не вышло? Чем вы вообще тут занимаетесь, пока ваши домашние хлопочут в трактире?» Но я прикусил язык. Искренность собеседника, конечно, великий соблазн, но лезть в чужие дела всё-таки невежливо.

Поэтому я задал другой вопрос:

— А какие ещё бывают цвета? Если уж вы сами сказали, что не делаете из этого тайны, расскажите, пожалуйста.

— Ну, например, синий цвет означает, что я чрезвычайно удивлён, жёлтый обычно сопутствует смеху, оранжевый — восхищению. А самый замечательный — зелёный. Это цвет безмятежной радости. В детстве моё лицо зеленело так часто, что многие соседи думали, это и есть его обычный цвет; с годами он появляется всё реже — такова, надо полагать, цена взросления. Но иногда всё-таки…

— А белый? — нетерпеливо спросил я. — Бывает у вас белый цвет?

Причём сперва спросил, а потом уже сообразил, почему меня интересует именно белый. Вспомнил наконец давешнюю историю о человеке с ножом и белым лицом, вломившемся в палатку Правдивого Пророка, а потом исчезнувшем неизвестно куда. И, кстати, одет он был похоже — малиновая куртка в устах бестолкового нумбанского полицейского вполне могла превратиться в красную, а пёстрая стёганая юбка — напомнить ему деревенское одеяло. Всё сходится! Ясно теперь, почему меня так насторожила внезапная смена цвета лица нового знакомого. У меня настолько дырявая память, что организму пришлось отрастить недюжинную интуицию, при помощи которой удаётся кое-как латать эти прорехи, вот как сейчас — сперва беспокоиться неведомо о чём, а уже потом запоздало понимать, откуда растут ноги у этого беспокойства.

Дигоран Ари Турбон надолго задумался — не то прикидывал, стоит ли оставаться откровенным, то ли просто вспоминал. Наконец сказал:

— Честно говоря, даже не знаю, бывает ли такое со мной. Согласно семейному преданию, белый цвет соответствует подлинному мужеству. То есть, безупречной готовности принять свою судьбу, какой бы она ни была. До столь совершенной мудрости мне пока, к сожалению, далеко.

— Не наговаривай на себя, — сказал ему повар Кадди. — Как по мне, именно таков ты и есть. Я бы не удивился, если бы ты вообще всё время был белолицым. Просто наверное это у тебя не внезапное сильное чувство, а привычное состояние души.

— Ну, не знаю, — нахмурился Дигоран Ари Турбон. — Твоими бы устами… — и тут же повеселев, обернулся ко мне: — Зато доподлинно известно, что чёрным моё лицо становится, когда я влюблён. В юности я был влюбчив, как все нормальные мальчишки, за что и получил прозвище «Чумазый Ди». А прекрасные девицы, ясное дело, разбегались от меня, кто визжа от страха, кто хохоча. Вот когда проклятие Туффалея Фаюм Хага действительно здорово портило мне жизнь! И кстати не факт, что такое больше никогда не повторится. Что-что, а уж эта опасность остаётся с нами до последнего вздоха.

— Ваша правда, — авторитетно подтвердил Кофа.

Хотя откуда бы ему знать. До последнего вздоха сэру Кофе Йоху, как и прочим могущественным колдунам, по моим прикидкам оставалось ещё, как минимум, несколько тысячелетий.

Впрочем, он так выразительно смотрел на леди Лари, что мне явно не следовало встревать со своими комментариями.

Леди Лари явно смутилась и поспешила сменить тему.

— Ягодный танг, — объявила она. Голос её звучал решительно, я бы даже сказал, неумолимо. — Мы с вами совершенно забыли о ягодном танге! Неужели вы думаете, что я позволю ему остаться несъеденным?

Мы, разумеется, так не думали. Тем более, что странное на вид густое желеобразное бело-лиловое месиво оказалось одним из самых вкусных десертов, какие я когда-нибудь ел. А я хоть и не записной гурман вроде сэра Кофы, но верный его последователь, практически юный оруженосец. Иногда.

В общем, ягодный танг уписывали все присутствующие, включая синюю птицу Скрюух, хотя она, по идее, хищная и ягоды жрать не должна. Но плевать она хотела на такие идеи.

Клиент, всё это время тихо сидевший над давно опустевшей тарелкой на дальнем краю стола, тоже получил порцию ягодного танга — угощение за счёт заведения, объявила леди Лари — и он, встрепенувшись, смёл его как миленький. А доев, наконец поднялся. Положил на скатерть монету и смущённо сказал:

— Спасибо за всё. Извините, что так засиделся. Очень уж мне у вас понравилось. Как дома в детстве, хотя ничего подобного в моём детстве не было, я осиротел в Смутные Времена и жил с тёткой, служившей стражницей в Нунде. Можно сказать, вырос на каторге — только не подумайте, будто я жалуюсь, там было очень неплохо, и с тёткой мы отлично ладили, просто совсем не похоже на уютную семейную жизнь, вроде вашей. А всё равно здесь у меня возникло такое чувство, словно не в трактир зашёл, а вернулся домой, потому и не хотелось от вас уходить. — Он окончательно смутился и добавил: — Я наверное ещё приду, если можно.

— Да где же вы видели трактир, в который нельзя вернуться? — улыбнулась леди Лари. — Обязательно приходите. Мы будем вас ждать.

— Как дома в детстве, хотя ничего подобного в моём детстве не было, — задумчиво повторил Кофа после того, как клиент вышел. — Да, пожалуй, это наиболее точное описание впечатления от посещения вашего трактира. Что-то похожее здесь испытываю и я.

«И я», — сказал я ему, воспользовавшись Безмолвной речью. Сам не знаю, почему не решился произнести это вслух. Ни за что не угадаешь, когда на тебя нападёт очередной приступ застенчивости. Хотя, казалось бы, давным-давно пора им пройти насовсем.

— Ради этого всё и было задумано, — улыбнулся Дигоран Ари Турбон. — В этом основной смысл «Света Саллари».

— Объясните, — потребовал Кофа.

— Ну, я же не знал заранее, что наш Кадди так быстро научится вкусно готовить, — признался тот. — Думал, уж чем-чем, а простой едой жителей Ехо точно не удивишь. И спрашивал себя: зачем нам вообще открывать трактир? Что мы можем предложить людям — такого, чтобы им у нас понравилось и даже захотелось вернуться? И тогда мне пришло в голову, что может быть им — то есть, вам — будет так же хорошо рядом с нами, как нам друг с другом? Дома, в Саллари, соседи часто приходили к нам в гости, чтобы скоротать вечер за разговорами и игрой в Злик-и-злак. Говорили: уж больно славно с вами сидится. Спокойно и душевно. Вот я и подумал — может быть, в Ехо такого тоже не хватает? Мест, куда можно прийти, как домой и отдохнуть сердцем.