Ким заметил только что прибывший на парао ярко украшенный ратх — семейный экипаж, запряженный волами, с вышитым балдахином, увенчанным двумя куполами и похожим на двугорбого верблюда. Восемь человек конвоировали эту повозку, и двое из них были вооружены заржавленными саблями — верный признак, что они сопровождали знатную особу, ибо простой народ не носит оружия. Все более и более громкое кудахтанье — смесь жалоб, приказаний, шуток и того, что европейцам показалось бы непристойной бранью, — слышалось из-за занавесок. Женщина, сидевшая за ними, очевидно, привыкла повелевать.
Ким критически оглядел конвой. Он состоял наполовину из тонконогих седобородых уриев с юга, наполовину — из северных горцев в одеждах из грубошерстной ткани и в войлочных шапках. Такой неоднородный состав конвоя мог бы многое объяснить Киму, даже если бы он не подслушал непрестанных препирательств между обеими партиями. Почтенная старуха ехала в гости на юг, вероятно, к богатым родственникам, а всего вернее — к зятю, который в знак уважения выслал ей навстречу свою охрану. Горцы, видимо, были ее единоплеменниками — уроженцами Кулу или Кангры. Ясное дело, она не везла с собой дочери-невесты, ибо в таком случае занавески были бы крепко завязаны и стражи никого не подпускали бы к повозке.
«Веселая, бойкая баба», — думал Ким, балансируя с лепешкой сухого навоза в одной руке, вареной пищей — в другой и плечом подталкивая ламу вперед. Из этой встречи, пожалуй, можно извлечь пользу. Лама ему не поможет, но, как добросовестный чела, Ким был готов просить милостыню за двоих.
Он развел костер как можно ближе к повозке, ожидая, что один из стражей прикажет ему убраться. Лама, усталый, опустился на землю, подобно тому, как опускается отяжелевшая и наевшаяся плодов летучая мышь, и принялся за свои четки.
— Отойди подальше, нищий! — крикнул на ломаном хиндустани один из горцев.
— Ха! Да это какой-то пахари[23], — уронил Ким через плечо. — С каких это пор горные ослы завладели всем Индостаном?
Ответом послужил стремительный и блестящий очерк родословной Кима за три поколения.
— A! — никогда голос Кима не был таким елейным. Он ломал лепешку сухого навоза на мелкие куски. — На моей родине мы назвали бы это началом любовного объяснения.
Резкое, пискливое кудахтанье за занавесками побудило горца к новому взрыву негодования.
— Не так плохо, не так плохо, — хладнокровно промолвил Ким, — но берегись, брат, не то мы, я повторяю, — мы, проклянем тебя раз-другой в наказание. А наши проклятия обычно попадают в точку.
Урии расхохотались; горец угрожающе скакнул вперед; лама внезапно поднял голову, и пламя разведенного Кимом костра ярко осветило его огромную, похожую на берет шапку.
— Что такое? — спросил он. Человек остановился как вкопанный.
— Я... я... спасся от великого греха, — запинаясь проговорил он.
— Чужеземец нашел-таки себе жреца, — прошептал один из уриев.
— Хай! Почему этого нищего парнишку еще не отстегали как следует? — крикнула старуха.
Горец отошел к повозке и начал что-то шептать перед занавесками. Наступила мертвая тишина, потом послышалось бормотанье.
— Дела идут хорошо, — решил Ким, притворяясь, что ничего не слышит и не видит.
— Когда... когда... он покушает, — подобострастно обратился горец к Киму, — просят... чтобы святой человек оказал честь побеседовать с особой, которая желает поговорить с ним.
— Когда он покушает, он ляжет спать, — высокомерно произнес Ким. Он еще не мог догадаться, как повернется игра, но твердо решил извлечь из нее пользу. — Теперь я пойду добывать ему пищу. — Последняя фраза, сказанная громким голосом, завершилась вздохом притворного утомления.
— Я... я сам и прочие мои земляки позаботимся о нем... если это дозволяется.
— Дозволяется, — проговорил Ким еще более высокомерно. — Святой человек, эти люди принесут нам пищу.
— Хорошая страна. Вся южная земля хороша... великий и страшный мир, — дремотно бормотал лама.
— Пусть спит, — сказал Ким, — но позаботьтесь, чтобы его хорошо накормили, когда он проснется. Он очень святой человек. — Один из уриев опять сказал что-то презрительным тоном. — Он не факир. Он не деревенский нищий, — строго продолжал Ким, обращаясь к звездам. — Он святейший из святых людей. Он выше всех каст. Я его чела.
— Поди сюда! — послышался ровный тонкий голос, и Ким подошел, зная, что невидимые ему глаза впились в него. Костлявый коричневый палец, отягченный перстнями, лежал на краю повозки, и вот какой произошел разговор.
— Что это за человек?
— Величайший святой. Он идет издалека. Он идет из Тибета.
— Из какого именно места в Тибете?
— Из-за снегов... из очень отдаленного места. Он знает звезды, он составляет гороскопы, предсказывает судьбу. Но он делает это не для денег. Он делает это по доброте и великому милосердию. Я его ученик. Меня зовут Другом Звезд.
— Ты не горец.
— Спроси его. Он расскажет тебе, что я был послан звездами указать ему путь к цели его паломничества.
— Хмф! Слушай, щенок, я старая женщина и не совсем дура! Лам я знаю и почитаю, но ты такой же истинный чела, как этот мой палец — дышло от этой повозки. Ты индус без касты, дерзкий и наглый нищий и, наверное, только из корысти присоседился к этому святому человеку.
— А разве мы не из корысти делаем всякую работу? — Ким быстро переменил тон в соответствии с изменившимся тоном старухи. — Я слышал, — эту тетиву он натянул наудачу, — я слышал...
— Что ты слышал? — подхватила она, стуча пальцем по дереву.
— Я не совсем твердо помню это... просто базарные сплетни, наверное вранье, но что даже раджи... мелкие горные раджи...
— Но у них, тем не менее, хорошая раджпутская кровь.
— Несомненно, они хорошей крови. Но даже они продают самых красивых своих женщин из корысти. Они продают их на юг, аудхским заминдарам и тому подобным людям.
Ничто так упорно не отрицают мелкие горные раджи, как именно это обвинение, но именно этому беспрекословно верит базарная толпа, толкуя о тайной торговле рабами в Индии. Сдержанным негодующим шепотом почтенная дама разъяснила Киму, какой он лукавый лжец. Намекни об этом Ким в те дни, когда она была девушкой, и в тот же вечер ее слон затоптал бы его до смерти. Это было истинной правдой.
— Ахай! Я всего только нищий парнишка, как изволила сказать Око Красоты, — завопил он в притворном ужасе.
— Око Красоты, скажешь тоже! Кто я такая, что ты смеешь приставать ко мне с нищенской лестью? — И все же давно позабытое обращение заставило ее рассмеяться. — Так можно было сказать сорок лет назад, и не без основания. Даже тридцать лет назад. Но вот что выходит, когда шляешься по всему Хинду! Вдова владетельного князя обречена встречаться с подонками и терпеть насмешки нищих.
