вверг её в замешательство! А уж когда Зульфия сказала ей, что ненавистная для Гюльбахар бумага находится у неё, то ханша и вовсе потеряла разум!
– Но почему бумага сохранилась? – удивился я. – Ведь Зульфия, когда мы в первый раз явились в дом Али Ахмада, сказала нам, что сожгла все бумаги по распоряжению хозяина? Или она нам солгала?
– Нет, – промолвил в ответ купец Рахматулло. – Зульфия нам не лгала, она действительно сожгла все бумаги…
– Значит… – начал было Юнус, а потом, не докончив своих слов, усмехнулся:
– Ну и хитёр же ты, Рахмат!
– Верно, мой друг! – подхватил купец. – Мы с Зульфиёй обманули ханшу, дабы вынудить ту совершить безрассудные деяния, которыми бы она выдала себя! А подлинное признание убийцы сына прежнего хана и в самом деле было сожжено.
– Но в таком случае? – осведомился господин Чжан. – В таком случае, откуда вы так хорошо знаете всю историю Гюльбахар-ханым?
– Ну, кое-что из услышанных ею разговоров Али Ахмада мне рассказала вчера Зульфия, – пояснил купец Рахматулло. – Немного удалось узнать у свидетелей похождений ханши Гюльбахар в весёлых домах Бухары и, наконец, некоторые показания дала стражникам её служанка…
– Вот только я не понимаю, – напоследок признался я. – А кто стоит за смертью доктора Иакова – бен Захарии? Или его гибель была случайностью? Всё услышанное мной сегодня указывает на то, что Гюльбахар-ханым не убивала его…
– Верно, она его не убивала, – согласно кивнул купец Рахматулло и добавил, понизив голос:
– Гибели еврейского врача немало поспособствовал наш славный визирь Ибрагим-бек. Поначалу визирь очень хотел вражды между нами и подданными Срединного государства. И когда доктор бен Захариа указал на смерть поэта Бухари в результате действия китайской отравы, а затем склянка с этой отравой была найдена у китайского переводчика, Ибрагим-бек просто не мог поверить собственной удаче! Но в то же время он… испугался! Испугался, что врач действительно ошибся, что врач передумает, заявит на следующий день, будто поэт Бухари скончался от болезни сердца, к примеру, потому что китайцы или другие враги визиря запугают или подкупят его.
И визирь решил подстраховаться. Он заманил доктора бен Захарию в свои покои, обещая тому щедрую награду, а там верные люди визиря скрутили врача, избили его, связали ему руки и, в общем-то, просто затащили в толпу озлобленных погромщиков, пылающих яростью по отношению ко всем иноверцам. И, надобно сказать, ненависть этой толпы была подогрета не без участия соглядатаев Ибрагим-бека. Визирь строил свои расчёты на том, что доктор Иаков-бен-Захариа погибнет и больше никогда не сможет опровергнуть свои слова о причине смерти Али Ахмада!
– И всё равно не понимаю! – снова подивился я. – А для чего великий визирь так стремился посеять раздор между нами и Поднебесной державой?
– Он рассчитывал, – сказал Рахматулло, что на волне вражды и ненависти к инородцам его влияние на народ и на самого великого хана возрастёт. К тому же Ибрагим-бек не прочь был нажиться на содержании нашего войска в случае, если бы между нашими державами началась бы открытая война. – И, наконец, главная причина, – закончил мой господин, подмигнув китайскому послу Чжану. – Визирь Ибрагим-бек был подкуплен франками-венецианцами, которым выгодна была наша вражда, потому что они сами хотели торговать с Поднебесной, минуя нас.
– Нам тоже были невыгодны предложения этих варваров, а их интриги только злили нас, – добавил господин Чжан. – Вот почему мы заплатили великому визирю больше, чем предлагали эти далёкие варвары, и он согласился помогать нам. Хотя, конечно, у нас было недостаточно золота, чтобы просто выкупить Ли Ши из-под стражи, но достаточно, чтобы визирь поверил в доводы почтенного купца, так что главный восстановитель справедливости – это уважаемый купец Рахматулло!
Мы замолчали, наконец, воцарившуюся тишину нарушил мой господин.
– И, всё же, одна вещь ускользает от меня в этих печальных событиях…
– Какая же, мой друг? – живо откликнулся Юнус.
Вместо ответа купец Рахматулло повторил:
В тоске жду казни, палач уж меч заносит,
А ты и смерти моей рада, халва!
Что, всё же, хотел сказать этим бейтом Али Ахмад Бухари? Хотел ли он, чтобы эти строки напомнили Гюльбахар-ханым судьбу принца Мелик-Ахмеда, когда тот скакал по пустыне в кольце всадников, уже понимая, что движется навстречу собственной гибели. Либо же, сам Бухари осознал, что уже отравлен, и то были его последние слова, обращённые на прощание к убийце? Кто знает? Как бы там ни было, Али Ахмад Бухари прожил полжизни поэтом, полжизни доносчиком, но умер, тем не менее, стихотворцем…
– Ну, так или иначе, загадку последних слов этого вашего Бухари нам не разгадать, – сказал китайский посланник. – Мне вот гораздо интереснее, что будет с Гюльбахар-ханым? Я слышал, её служанку казнили через побивание камнями якобы за колдовство, а саму ханшу удалили из города и сослали в один из загородных дворцов. Как вы думаете, что её там ждёт? Камушек в плове? Баранья косточка в шурпе? Или тоже, быть может, какое-нибудь паломничество? – криво улыбнулся китаец. – Впрочем, вы, почтенный Рахматулло, кажется, говорили о стихах? Интересные судьбы у всех ваших поэтов… Иной стал – шахом, иной – визирем, иной – тайным доносчиком. То ли дело в нашем Срединном государстве! У нас каждый поэт – чиновник, тем не менее, не каждый чиновник – поэт… Что касается меня, мне удаётся совмещать, и государственную службу, и сложение стихов. Вот моё новое стихотворение…
Пока господин Чжан говорил, в комнату незаметно вошёл слуга. Он подал китайскому посланнику чистый лист бумаги, тушь и кисть, сделанную из беличьего хвоста. Замолчав, господин Чжан принялся сосредоточенно выводить иероглифы на белом листе. Лицо его было полно благоговения, словно лицо муллы, читающего Коран над покойником. Наконец он закончил и прочёл нам своё творение. Ниже я привожу его перевод, хотя, быть может, и не совсем подобает правоверному мусульманину читать и перечитывать такое. Однако ж, вспоминая эти стихи, я вижу господина Чжана, то молодым студентом, который не побоялся взять на воспитание сироту, то способным чиновником, прожившим всю жизнь в государстве, где владыку возвеличивали, словно самого Аллаха, и мечтавшим о свободе:
Сижу один в кабинете в полной тиши.
Северный ветер! В окно ты моё дуть не спеши!
Туч не гони, дабы не скрыли они свет луны от меня!
Пусть этот свет сияет в ночи до самого нового дня.
Будь моя воля, стал бы я лёгким, словно бумажный дракон,
И вместе с ветром к лунному свету вылетел вон.
В чаше с вином, что стоит предо мной, тоже сияет луна,
Чтобы настигнуть её, нужно
