ночи»? Джакс, ты трахал меня на глазах у всего клуба!
Я ожидала, что он усмехнется, довольный как хулиган, но нет. Его мышцы напрягаются, и кажется, что ему требуется адский самоконтроль, чтобы медленно поднять стакан с янтарной жидкостью к губам. Я замечаю бутылку у задней ножки его кресла. Она почти пустая.
— Почему я не удивлен твоей неблагодарностью, Адалия? — произносит он с ядовитой насмешкой. — Правда в том, что я даже не задумывался о том, что ты, возможно, с нетерпением ждала, чтобы другие мужчины запускали пальцы и языки в твою киску. Может, еще и горлышко бутылки от шампанского засунуть тебе в задницу?
Я наклоняюсь, чтобы ударить его, но он ловит мое запястье. Его глаза сверкают, но я не уверена, это ярость или желание плещется в них.
— Скажи мне правду, Адалия. Ты наслаждалась тем, что была Ада-Роуз. Тебе нравилось превращаться в соблазнительницу в той клетке. Это возбуждало тебя. Заставляло чувствовать себя звездой.
Безумие собирается в его глазах, пока он говорит. Его хватка становится железной, с каждым словом сжимая мое запястье все сильнее, заставляя меня вскрикнуть и упасть на колени перед ним.
— Тебе нравилось танцевать для тех мужчин в этом крошечном бикини и кожаных ремнях. И ты хочешь сказать мне, что это не было проституцией?
— Я не говорю, что ты совсем неправ...
— Может, ты этого и не говорила, но твоя подруга Миа уж точно сказала, — выплевывает он, даже не дав мне закончить. — Она прислала мне голосовое сообщение сегодня, заявив, что я был слишком уж жесток с тобой. Что ты не танцевала в стрип-клубе, и мне пора перестать вести себя, как обиженный любовник. Да, наверное, маска и кожаные ремни — это одежда Мэри Поппинс. Я, наверное, не видел, как ты села в шпагат, в котором оставалось чуть-чуть до того, чтобы весь клуб увидел твою киску. Все это, видимо, у меня в чертовой голове.
Он трет палец о висок на последней фразе, будто воспоминание сидит прямо там, и он пытается стереть его.
— Это был единственный способ выплатить долг моей матери, пока я не встретила тебя, ублюдок, и ты это знаешь.
Он сильнее сжимает мое запястье и притягивает ближе.
— Я выплатил долг твоей матери. Все до копейки.
— Ты выплатил. Поэтому я и хотела прекратить танцевать в клубе. Причина, по которой я согласилась на «Королеву ночи», заключалась в том, чтобы раз и навсегда покончить с этой жизнью. Это было условие Снейка, чтобы отпустить меня. То, что ты видел в клетке, не было тем, чем я занималась там на регулярной основе.
Он ухмыляется, обнажая ровный ряд идеальных зубов.
— Нет. То, что ты делала на регулярной основе, — это выставляла себя почти голой перед десятками мужчин. Тряся перед ними своей грудью и задницей.
— Я больше не собираюсь извиняться за то, кто я и что я делала! — выпаливаю я. — Мне не нравилось танцевать у Снейка, но знаешь что? Я этого и не ненавидела. Это было ближе всего к настоящей карьере танцовщицы, чем я когда-либо была. Ты сам это сказал — люди забирали у меня возможности, они...
— Да, конечно, это всегда чья-то еще вина, — шипит он. — Так всегда, не так ли? Что ж, позволь мне сказать тебе кое-что, Адалия. Жизнь — это сука для большинства из нас. И мы можем винить в своих выборах других только до определенного момента.
Это быстро доходит. Я прекрасно понимаю, о чем он говорит, потому что сама чувствую то же самое. Моя мать всегда винила в своем пьянстве уход отца, работодателей, которые ее эксплуатировали, своих парней, которые ей изменяли или оставляли ее без сознания в постели, крали ее вещи и никогда не возвращались. Я ненавидела ее за это и не хотела слушать ее оправдания. У нее был ребенок, ее обязанность была собраться и пробиваться через трудности.
С тех пор как я переехала к Джаксу, я избегала наших с матерью видеозвонков по выходным. Она настаивала, но я не могла заставить себя возобновить общение. Я слушала достаточно подкастов по саморазвитию, чтобы понять, что мою низкую самооценку сформировало мое детство — хотя я и не сваливаю всю вину за свои решения на мать, они мои собственные. Но также моими являются злость и обида.
Поэтому я просто смотрю на Джакса с полным гневом, даже если я все еще на коленях перед ним. Я могу понимать его точку зрения, но это не значит, что я с ней согласна.
— Если твоя цель — заставить меня почувствовать себя грязной, виноватой или ничтожной, не трать слова зря, — шиплю я сквозь зубы, думая, как гордилась бы мной Миа в этот момент. Я продолжаю, будто подражая ей, высоко поднимая подбородок.
Джакс наклоняется, приближая свое лицо к моему.
— Чего я хочу, — говорит он, его голос опускается до низкого, дрожащего тембра, — это чтобы твоя темная сторона принадлежала только мне. Я хочу увидеть, как Ада-Роуз выйдет на свет и встретится со мной. Я хочу вкусить ее сущность, и в обмен я буду отдавать ей свои секреты, один за другим, когда она их заслужит. Так что танцуй для меня, Ада-Роуз. Танцуй так, как ты это делала перед всеми теми мужчинами в обычный вечер у Снейка.
— А если я не стану?
Его ослепительная улыбка расползается по лицу, аромат сандала и старого виски проникает в мои ноздри.
— Тогда я напомню тебе, что ты все еще моя слуга для моего удовольствия. У нас все еще есть контракт.
Я несколько мгновений продолжаю смотреть на него, размышляя, как такой ублюдок может быть одновременно чертовски привлекательным. Еще немного — и я почувствую, что служить ему это, черт возьми, привилегия. Кроме того, я не могу отрицать, что слишком сильно хочу узнать все его мрачные секреты.
— Музыка? — спрашиваю я, все еще пытаясь звучать, как женщина, которая предпочла бы этого не делать.
Уголки губ Джакса приподнимаются, складываясь в зловещую улыбку, а в глазах сверкает чувственная злоба. Сегодня ночью он сделает со мной плохие вещи, и эта мысль пробирает меня до самого нутра. Его голос звучит, как лента из черного шелка, когда он приказывает системе включить The Weeknd. Я достаточно хорошо знаю его музыкальные предпочтения, и это точно не его стиль, но именно под эту музыку я танцевала в клубе.
Я поднимаюсь на ноги и начинаю плавно покачиваться в такт музыке, медленно поднимая ночную рубашку кончиками ногтей все выше по своим бедрам.
— Спартанец, —
