Читаем без скачивания Ахиллесова пята - Александр Надеждин

– К трем, – поспешил подсказать Минаев.

– К трем. Я думаю, завтра, до обеда, у нас еще будет время. Встретиться, напоследок все это еще разик перетереть. Так сказать... а тэт репозэ[29]. Да? – Ахаян посмотрел на Бутко и Иванова, в ответ согласно закивавших головой. – Ну вот и ладненько. В таком случае до завтра, господа. Отдыхайте, не смею больше задерживать.

Бутко и Иванов переглянулись между собой, затем практически одновременно поднялись, четко повернулись и через мгновение скрылись за бесшумно закрывшейся за ними дверью.

По объемному пространству кабинета растеклась немного напряженная пауза. Гелий Петрович сидел, чуть наклонив голову, практически не шевелясь и глядя в одну точку перед собой. Настроение его после прошедшего совещания ухудшилось еще больше. Особенно, помимо всей этой паскудной истории, его смущал тот факт, что Ахаян, якобы запутавшись, вдруг заговорил по-итальянски. Это, конечно, могла быть непроизвольная оговорка. Но Минаев слишком хорошо знал своего шефа и в случайные оговорки не верил. Он скорее склонен был трактовать это как некое зашифрованное послание, намек на то, что в поисках наиболее оптимальной кандидатуры на место своего преемника Ахаян теперь, ввиду заварившейся в Париже каши, намеревается повернуть свой взор в сторону Апеннин, где на посту главы римской резидентуры, также как и Минаев здесь, благополучно досиживал свой срок Коля Аничкин, его самый реальный и достойный конкурент.

– Ну, что приуныл? – прервал мысли Минаева голос шефа. – Да не переживай, не поеду я в Италию.

– Я и не переживаю. – Минаев, недоуменно фыркнув, поднял на него взгляд, но встретив знакомый прищур серых проницательных глаз, смущенно откашлявшись, снова отвел его в сторону. Теперь он уже практически не сомневался в том, что итальянская фраза прозвучала не случайно.

– Ну и правильно. Все равно, пока здесь до конца не разберемся, там никаких кадровых решений приниматься не будет. – Ахаян с особым нажимом произнес слова «там» и «никаких». Минаев, уловив посланный импульс, снова посмотрел на него, правда, на этот раз более внимательно, как бы желая найти подтверждение возникшему у него предположению, и Василий Иванович его подтвердил, со вздохом разведя руки в жесте, означающем: «ну а ты как думал», а вслух сказал: – Поэтому разобраться в этом деле нам, Гелюша, надо – кровь из носу. И как можно скорей. А то ведь иначе мы с тобой, на пару, свою блистательную карьеру не в Москве закончить можем и не в Париже захолустном, а в какой-нибудь благоухающей Бужумбуре. На Берегу Слоновой Кости. И это еще можно будет считать за подарок судьбы. Что, в общем-то, достойным завершением нашего с тобой славного жизненного пути назвать язык как-то не повернется. Ты согласен? – Получив в ответ на свой вопрос немного угрюмый, но все же достаточно определенный утвердительный кивок, Ахаян продолжил: – Ну коли так, ты тоже, пожалуй, иди отдохни. Слишком много за сегодня информации и впечатлений. А я здесь еще немного посижу. Полистаю эту папочку. С твоего дозволения. – Он кивнул на личное дело «Мармона». – Может, чего на ум придет.

Минаев, после некоторого колебания, кивнул головой, встал и направился к двери, но в самый последний момент, о чем-то вспомнив, остановился:

– Может, кофейку, Василь Иваныч? Я дежурному...

– Будь любезен, – Василий Иванович, уже опустив глаза, открыл первую страницу лежащего перед ним досье. На него снова смотрело упитанное округлое лицо молодого человека, в возрасте Христа, с не очень глубокими, но явно проступающими залысинами, так гордящегося своим родством с непопулярным наполеоновским маршалом, который почти два века тому назад осмелился, в ущерб своей репутации, сдать Париж осадившим город русским казакам.

VII

День клонился к вечеру, хотя было еще достаточно светло. Тучи и облака, плотно застилавшие парижское небо в течение последних четырех-пяти дней, уже уплыли куда-то на юго-восток, в сторону Бургундии. Угнавший их ветер тоже стих, и сейчас над городом, в этот предзакатный час, растеклась легкая истома приятных реминисценций об уже довольно давно закончившемся лете. Тем не менее эта иллюзия атмосферной снисходительности весьма быстро и безжалостно развенчивалась уже явно не летними красками и атрибутами городского пейзажа.

Потерявшие листву и по-родственному похожие друг на друга в своей осенней наготе деревья, аккуратно расставленные, с четким десятиметровым интервалом, вдоль четной стороны бульвара Сен-Жермен, слегка напоминали поставленные в вертикальное положение гигантские венчики для взбивания сливок. Почти сразу за деревьями, метрах в семи от проезжей части, вдоль бульвара, практически занимая целый квартал, вытянулось несколько странное по своей архитектуре, приземистое, но довольно протяженное здание, построенное, по всей видимости, не позже начала прошлого века и обозначенное номером 244 – 246. Особенность его конструктивного решения заключалась в том, что здание в плане представляло собой огромный прямоугольник или, вернее сказать, некое подобие армейского каре с очень просторным внутренним двориком. В самой середине того бокового ребра здания, которое являлось его фасадной частью, выходящей на бульвар, помещалась достаточно массивная полуциркульная арка – некая аллюзия на триумфальную, – украшенная по обеим сторонам сдвоенными пилястрами с дорическими капителями и увенчанная симметричным двухсекционным аттиком. Арка выполняла функцию прохода на территорию внутреннего двора, откуда, через систему контролируемых служебных входов, уже был доступ ко всем внутренним помещениям дома.

Была среда. Рабочий день закончился около четверти часа назад, и основная масса служащих, населяющих многочисленные помещения этого вместительного здания, уже вылилась из жерла арки и растеклась по бульвару в обоих направлениях. И только последние оставшиеся частички вышеупомянутой массы, по каким-либо причинам задержавшиеся в канцелярской заводи этого отдельно расположенного департамента, входящего в общую систему французского Министерства иностранных дел, изредка, и в основном поодиночке, неожиданно выныривали наружу из пролета арки.

Одним из таких последних был невысокий, полнеющий молодой человек лет тридцати с небольшим, с обозначившимися небольшими залысинами. Справедливости ради следует заметить, что начинающуюся грузность его фигуры весьма искусно скрывал надетый на нем просторный темно-синий плащ, а дорогое шелковое кашне, которое небрежным узлом было завязано у него на шее, даже придавало всему его виду некоторую щегольскую изысканность.

Молодой человек появился на бульваре не один. Вместе с ним из арки вышла худощавая молодая девушка, в легкой курточке и с рюкзачком за спиной. Оказавшись на бульварном тротуаре, эта парочка остановилась, и еще с минуту, стоя на одном месте, молодой человек, оживленно жестикулируя, что-то быстро и, по всей видимости, увлекательно рассказывал с интересом слушающей его и весело улыбающейся девушке. Внезапно, на самой середине рассказа, девушка поспешно полезла в боковой карман рюкзачка, достала оттуда мобильный телефон, поднесла его к уху и стала быстро разговаривать со своим невидимым абонентом. Вскоре после этого она, продолжая говорить в телефон, также быстро простилась со своим спутником, развернулась и направилась в сторону бульвара Распай.

Молодой человек посмотрел ей вслед, затем, несмотря на явно непрохладную погоду, почему-то слегка поежился и, тоже развернувшись, стал не спеша удаляться в противоположном направлении, в сторону станции метро «Сольферино», названием своим напоминавшей о некоем кровопролитном сражении, имевшем место почти полтора столетия назад, возле одноименной деревушки в Северной Италии, в ходе которой зародилось движение Красного Креста, о коем факте сам молодой человек узнал совсем недавно, а именно – сегодня утром, когда получил задание подготовить материалы для французской делегации, собиравшейся в Женеву на международную конференцию этого самого движения. То, что эти материалы поручили готовить именно ему, человеку, в круг непосредственных служебных обязанностей которого данная тема не входила, говорило о многом. Похоже, его давно обещанный и столь долго откладывающийся перевод в Управление информации и по связям с общественностью, в основное здание Министерства, на набережной Орсэ, был уже не за горами. Это предощущение грядущих многообещающих перемен в его служебном положении было причиной весьма приподнятого настроения, в котором молодой человек пребывал практически весь сегодняшний день, и его неожиданно обострившегося служебного рвения, в силу которого он, подбирая материалы для делегации, позволил себе на целых пятнадцать минут задержаться в офисе после окончания рабочего дня.

Сейчас же, неторопливо шагая вверх по бульвару Сен-Жермен, он решал для себя непростую дилемму: либо двинуться прямо по направлению к одному веселенькому заведеньицу, известному под подпольным названием «Кентукки», расположенному на улице де Лилля, недалеко от Королевского моста, где он иной раз любил пропустить по паре-тройке двойных «бурбонов» в компании раскрепощенных молодых людей, облюбовавших этот бар с интерьером в псевдоамериканском стиле, либо же спуститься в метро и отправиться на Монмартр, в гости к своему приятелю-художнику, снимающему в доме, расположенном совсем недалеко от базилики Сакрэ-Кёр, просторное студио, которое почти каждый вечер превращалось в место сборища весьма колоритных фигур, в основном мужеского пола, принадлежащих к самым различным слоям и прослойкам современной парижской полубогемной тусовки.