Она сказала ему, что работает в рекламном агентстве, значит, он и будет звонить в одно агентство за другим, пока не найдет нужное. В понедельник утром, придя на работу, она увидит его, он будет ее ждать!
Наступил понедельник. Когда Грейс прошла через вращающуюся дверь в здание фирмы Пирсона, внутри у нее все сжалось. Она долго не могла решиться войти в свой кабинет, а когда наконец зашла, там было пусто. Конечно, там было пусто. Сама мысль о том, что он с самого раннего утра станет ждать ее здесь, была абсурдна! Почту принесли в девять, и от О'Коннелла ничего не было!
Всю неделю она сама с собой играла в нелепые игры. Фантазии набирали силу и дальше неслись сами по себе. Коляска, упущенная кем-то, катилась вниз по лестнице, как в фильме «Броненосец «Потемкин»!
Осознание печальных фактов тяжелым грузом давило ей на плечи. Он не появится. Не позвонит. Он не прислал ни строчки. Интервью сделано и забыто. Она для него больше не мистическая Дайамонд Шарп. Она сказала ему, кто она такая. И рассказала, что знакома с Джоном Крамером. Все кончилось, не успев начаться!
Часть вторая СОПЕРНИКИ
Глава 1 Прошлое
К тому времени, когда Грейс собралась написать Стивену, Нэнси уже написала три письма Джорджу. Нельзя сказать, чтобы Грейс не хотела ему писать. Просто не знала, что и как ему сказать. Все так изменилось, и она не могла разобраться в своих чувствах. А при мысли о том, какую чушь Нэнси писала Джорджу, ей становилось еще труднее.
«Дорогой Стивен».
Одно только обращение заняло у нее утром в понедельник больше часа. Она испортила несколько листов бумаги, меняя «дорогой» (слишком официально) на «любимый» (неправда), «мой дорогой» (словно любящая незамужняя тетушка), пока не остановилась на «милый». Эта изматывающая внутренняя борьба плюс написание даты, «10 сентября 1915 года», исчерпали все ее дневные силы.
Вечером Грейс вернулась за письменный стол и попробовала писать дальше.
«Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я часто думаю о тебе и хочу знать, как у тебя дела». (Опять незамужняя тетушка!)
«Хэмпстед без тебя скучен и сер. Нам с Нэнси не с кем сходить в кино, а на танцах мы вынуждены танцевать друг с дружкой». (Слишком много стона, и что касается танцев, не совсем верно).
«Я так по тебе скучаю, мой храбрый воин, и каждую ночь молюсь за твое благополучное возвращение». (Господи!)
На этом она сдалась. Прошла еще неделя, и Нэнси настрочила еще два письма Джорджу. К следующему воскресенью чувство вины тяжелым грузом давило на Грейс. Что же она за человек, если оставляет бедного Стивена томиться без привета, когда все наслаждаются посланиями из дома? Ведь нельзя же, в конце концов, сказать, что она его не любит. Просто… Но, откровенно говоря, можно ли объяснить ее молчание отсутствием вдохновения (как она вначале думала)? Ведь речь идет о простом письме.
Терзаемая виной и головной болью, Грейс дождалась, пока все в доме погрузились в сон, на цыпочках пробралась в гостиную, достала из шкафчика бутылку сухого хереса. Налив себе стакан и осушив его до дна, налила второй и взяла с собой наверх. Если это не поможет, не поможет ничего!
«Милый Стивен!
Я напилась папиного хереса… поверь мне, когда-нибудь я в этом преуспею! Дело в том, что ты сделал меня ужасно застенчивой. Мне казалось, я знала вас обоих, но вдруг поняла, что и ты, и Джордж, и даже Нэнси стали другими. Оказалось, что я единственная из нас, кто еще цепляется за прошлое, за нашу неразлучную четверку! Вы же все пошли дальше! Я знаю, что этот разговор не имеет смысла, и прошу прощения (во всем виноват херес!), но теперь ты все знаешь. Когда дело доходит до написания писем, я становлюсь косноязычной, но даю слово, что все это время думала о тебе!
Стивен, что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал: я никогда не забуду ту ночь в саду! Знаю, я тогда рассердилась на тебя, но только от удивления и отчасти от стеснения. А на самом деле это была совершенно особенная ночь. И гак, как целовал ты, меня никто никогда не целовал!
Я не очень связно излагаю (опять херес!). Я думаю о тебе, когда остаюсь одна. Я испытываю к тебе очень сильные чувства, о которых не могу говорить даже под винными парами.
Вот так. Надеюсь, это заставит тебя улыбнуться. Стивен, я понятия не имею, чем ты живешь, и мне очень жаль, если все мои слова покажутся тебе пустой банальностью. Не могу делать вид, что хоть отдаленно понимаю войну, понимаю, что значит сражаться.
Я непростительно редко пишу тебе, но надеюсь, ты все равно меня простишь. Ответь мне, если можешь, береги себя и Джорджа. Я хочу, чтобы ты вернулся и снова целовал меня.
Любящая тебя Грейси».
На следующее утро после завтрака значительно освеженная Грейс (от головной боли не осталось и следа) поднялась к себе, чтобы взять письмо и, пока не передумала, отнести его на почту.
«Я не буду его перечитывать», — говорила она себе, но, конечно, перечитала. И покраснела. Затем прочла снова, покраснела еще сильнее и застыла на месте.
«Одумайся и вспомни о Стивене, — уговаривала она себя. — Ты это написала, а теперь должна послать».
Она положила письмо в конверт, запечатала его и помчалась вниз за пальто и ключами.
Но за те несколько минут, что она провела наверху, в дверь позвонили, и все изменилось. Через открытую дверь в гостиную она заметила миссис Уилкинс. Та сидела в кресле, закрыв лицо руками, а мистер Уилкинс стоял у камина и глядел на огонь. По его лицу текли слезы.
— Иди сюда, дорогая! Где твоя сестра?
Сердце у Грейс учащенно забилось. Рука разжалась, и письмо упало на пол. Она услышала собственный голос:
— Кто?
Стивен был убит при артиллерийском обстреле в сражении при Лоосе. Его смерть изменила все. До этой поры сестры Резерфорд жили как под колпаком в то время, когда где-то шла война. Конечно, они знали, что кто-то умирает, но до сих пор не ощутили, что такое настоящая потеря.
Грейс поступила в университет, но это показалось ей таким неуместным, когда погиб Стивен, а Джордж был так далеко. Следовало бы заняться чем-нибудь более полезным. Несмотря на протесты родителей, она бросила учебу и поступила работать на военный завод, твердо веря, что самый прямой и эффективный способ внести свою лепту в общее дело — делать оружие собственными лилейно-белыми ручками. Оружие, предназначенное убивать тех, кто убил Стивена.
Грейс работала как автомат, не оставляя себе времени на уныние. Другие женщины из менее привилегированных слоев общества смотрели на нее со странной смесью благоговения и пренебрежения. Не в состоянии понять, почему столь состоятельная девушка поступила на такую работу, где постоянно имеешь дело с тротилом, вызывающим желтуху, за что их прозвали «канарейками», вместо того, чтобы найти себе более легкую и благородную работу, они относились к ней с подозрением и старались держаться от нее подальше. Кроме Грейс из состоятельной семьи была только инспектор благотворительной деятельности, которая, как быстро поняла Грейс, получила свое место исключительно по праву рождения. Единственной заботой этой женщины было старание скрыть свою некомпетентность за фасадом утонченной деликатности, как можно скрыть беспорядок в углу комнаты, прикрыв его кружевной занавеской. Эта женщина, Эмили, сразу же проявила к Грейс снисходительное дружелюбие, но это было оскорбительнее, чем мягкая враждебность остальных женщин. Еще более нестерпимыми были намеки Эмили о ее планах повысить Грейс, перевести с «производственной линии» на более чистую работу.
