Закончив свои кровавые дела в Скиафе, римский легат получил подкрепление из Македонии и выступил к Херонее, где его поджидало объединенное понтийско-афинское войско. В течение трех дней на равнине у древнего города кипели ожесточенные бои, тщетно римская армия пыталась прорваться в Аттику, чтобы захватить стратегически важный порт Пирей. Союзники успешно отражали все атаки врага. Бреттий понес очень большие потери, а когда к Архелаю пришли подкрепления от союзников из Спарты и Ахайи, то легат понял, что все его планы потерпели крах, и, не имея возможности продолжать боевые действия, убрался назад в Македонию. В Пирей прибыл понтийский флот, и освобождение Аттики от римского ига стало свершившимся фактом — это был новый триумф Митридата. Но на западе уже собирались тучи, римская армия под командованием проконсула Луция Корнелия Суллы грузилась в Италии на корабли и борьба за Элладу вступала в решающую фазу.
* * *
Римский командующий Корнелий Сулла был настоящим негодяем, но негодяем гениальным, обладающим к тому же железной волей и огромным личным мужеством. Он был прекрасным полководцем, никогда не избегал опасности, а, наоборот, всегда шел ей навстречу, в войсках пользовался непререкаемым авторитетом и, в свою очередь, был привязан к своим легионерам, а на армию, состоявшую из пяти легионов (30 000 человек), смотрел как на личное войско. Но самым существенным обстоятельством, которое могло оказать влияние на исход всей кампании, было то, что проконсул не имел надежного тыла — Республику сотрясали смуты, и противники Суллы в любой момент могли оказаться у власти. В итоге, римский полководец мог рассчитывать только на себя и своих верных солдат — больше ему не на кого было опереться. И потому, когда он осенью 87 г. до н. э. высадился со своей армией на Балканах, то оказался в довольно затруднительном положении — флота нет, армейская казна пуста, запас продовольствия ограничен, а надежных союзников еще предстояло найти. Решением этих проблем он и занялся сразу по прибытии в Грецию, выкачивая деньги из Этолии и Фессалии, а также собирая там продовольствие. План кампании, который составил проконсул, был довольно прост и в то же время очень удачен, главный удар он решил нанести по оплоту могущества Митридата в Греции — Афинам. В случае падения этого города вопрос освобождения Эллады от понтийских войск становился вопросом времени, но все зависело от того, как быстро Сулла сможет их захватить. Потому что существовала реальная опасность того, что пока он будет осаждать Афины, с севера подойдет армия царского сына Аркафия, которая шла фракийским побережьем Эгейского моря на Македонию. Правда, была вероятность того, что наместник этой провинции Сентий и его легат Бреттий Сура остановят врага, но Сулла привык во всем полагаться на себя и из этого и исходил, когда планировал кампанию.
Когда римская армия вступила в Беотию, то понтийских войск там уже не было. Рассудив, что судьба войны будет решаться не здесь, а в Аттике, под стенами Афин и Пирея, Архелай увел союзную армию на юг и стал усиленно готовиться к предстоящим боям, которые обещали быть очень тяжелыми. День и ночь тысячи солдат и горожан трудились на починке городских стен и сооружении новых дополнительных укреплений, свозили в город запасы оружия и продовольствия. Между тем римская армия двигалась по Центральной Греции, и беотийские города один за другим переходили на ее сторону, даже Фивы, самый большой город в Беотии, ранее ставший на сторону Митридата, открыл перед Суллой ворота. Очевидно, эллины прекрасно понимали, что одни, без поддержки понтийских войск, они обречены на поражение, ведь армия царевича Аркафия только приближалась к Македонии, а Архелай увел свои войска на юг, где надеялся разгромить римлян, опираясь на укрепления Афин и Пирея. И потому, не встречая сопротивления, римская армия приближалась к Аттике, где, наконец, должна была войти в боевое соприкосновение с противником.
Но перед этим произошел еще один инцидент, который со всей наглядностью продемонстрировал отношение римлян к эллинам, речь идет об ограблении святилищ Эллады Суллой. К римским полководцам Эпохи Великих завоеваний на Востоке Титу Квинкцию Фламинину и Луцию Эмилию Павлу можно относиться по-разному, на Балканах они тоже разрушали города, резали мирных граждан, десятками тысяч продавали в рабство свободных людей. Но в одном им можно отдать должное, они никогда не покушались на сокровища общегреческих святынь, наоборот, по сообщению Плутарха: «все же они не только не тронули эллинских святилищ, но даже сами пополнили их новыми дарами, почтили и возвеличили» . А вот циник Сулла, для которого не было ничего святого, поступил иначе: «Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в покое и святилища Эллады, посылая то в Эпидавр, то в Олимпию за прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским амфиктионам он написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему, у него-де они будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит взятое в прежних размерах». Разумеется, ни о каком возмещении и речи быть не могло, римлянин нагло врал, прекрасно понимая, что тому, за кем стоят 30 000 легионеров, вряд ли откажут. Даже личный друг проконсула эллин Кафис, на которого тот возложил выполнение этого деликатного поручения, не желал подобного для своей страны, а потому стал всячески препятствовать выполнению этого позорного поручения, пугая римского товарища гневом богов. Но в достижении поставленной цели проконсула не могли остановить никакие силы — ни земные, ни небесные, а потому, надавив еще раз на своего несговорчивого друга, Сулла добился выполнения поручения. Но что самое интересное, подобная акция осуществлялась втихомолку и тайно, ибо проконсул отдавал себе отчет, каким будет взрыв негодования в Элладе, когда правда вылезет наружу. «И вот, когда все прочие сокровища втайне от большинства греков были отправлены к Сулле, амфиктионам пришлось, наконец, сломать серебряную бочку, которая одна еще оставалась нетронутой из царских пожертвований» (Плутарх), — как видим римлянин выгреб буквально все из жреческих закромов, не оставив ровным счетом ничего. Улучшив с помощью этого разбоя свое финансовое положение, Сулла, наконец, начал вторжение в Аттику, где должна была решиться судьба всей войны.
Осада Афин и битва за Пирей
Как уже отмечалось, предвидя все трудности предстоящей борьбы, Архелай к ней тщательно готовился. Несмотря на то, что крепостные стены Пирея были достаточно высоки (17,5 м) и сложены из больших четырехугольных камней еще во времена Перикла, их следовало где-то подновить, подправить или надстроить на них дополнительные укрепления. Стратег понимал, что сил, чтобы удержать Пирей, у него достаточно, он верил в своих солдат и свое воинское искусство, но в то же время он не мог не замечать одного существенного изъяна в предстоящей кампании, который мог оказать значительное влияние на ее дальнейший ход. Дело в том, что, имея достаточно войск, чтобы отразить вражеские атаки на Пирей, Архелай не обладал ими в той степени, чтобы оказать существенную помощь Афинам, а ведь в случае их падения, оборона порта теряла стратегический смысл. Поэтому ему оставалось лишь надеяться на то, что городу удастся продержаться до тех пор, пока с севера не придут новые армии Митридата, и по мере своих сил оттягивать на себя вражеские войска. Когда же на территории Аттики появились римские легионы под командованием Суллы, то стратег был полностью готов к предстоящим боям и с нетерпением поджидал своего врага.
Подойдя к Афинам, римский полководец часть своих войск отрядил для осады города, а сам с основными силами явился под стенами Пирея, рассудив, что главная для него опасность исходит именно оттуда. Хотя главный интерес для проконсула представляли именно Афины, это было четко засвидетельствовано Плутархом. «Дело в том, что Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины — потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним и над Метеллой (женой Суллы), тиран Аристион» . В том, что осажденные со стен оскорбляют осаждавших, нет ничего удивительного, наверное, еще со времен самой первой осады в истории человечества эта традиция не прерывалась. Возможно, здесь играло свою роль и болезненное самолюбие Суллы, но, на мой взгляд, дело было несколько в другом. По своему историческому значению, Афины превосходили Карфаген и Коринф — величайшие города Древнего мира, которые в 146 г. до н. э. сровняли с землей римские полководцы Сципион Эмилиан и Луций Муммий. Вполне возможно, что проконсул желал, захватив древний город, превзойти славой предшественников, только в отличие от них он его разрушать до основания не собирался — времена были уже не те. А вот разграбить, поживиться наследием великой греческой культуры, такой эстетствующий человек, как потомственный аристократ Сулла, мог себе позволить вполне — отсюда и маниакальное желание непременно овладеть городом. Однако прежде чем приступать к штурму Афин, консулу было необходимо решить проблему понтийского гарнизона в Пирее, чем он собственно и занялся.
