– Теперь ложитесь поудобнее, миссис Доггетт, скоро все закончится, ш-ш, тихо, милочка моя, и у вас появится еще один хорошенький ребеночек, и вы его будете любить и нежить. Сейчас я привяжу простыню к кроватным столбикам, и вы можете натягивать ее во время схваток. Так, Энни, подойди сюда, пожалуйста. Встань здесь и ничего не бойся. Оботри бедняжке лоб и лицо губкой. Правильно, милая, правильно. Тужьтесь, еще тужьтесь, сейчас мы увидим, как у нас дела.
Она сунула руку под юбку миссис Доггетт. Я вся обмерла, но она строго приказала мне наблюдать за происходящим и быть начеку. Говорила она нараспев, этот мотив я потом так часто слышала на занятиях, что могу напеть его сейчас, будто она по-прежнему рядом.
– Сейчас происходит прорезывание головки, это самый тяжелый процесс. Энни, помоги ей задрать ногу, да-да, вот так, положи ее. Перестань трястись, Энни, бояться совершенно нечего, вот и правильно. Ш-ш-ш, тихо, милая. Я всего лишь немножко поработаю, очень осторожно, ничего не порву, любовь моя, вы ведь не хотите этого, нет. Энни, посвети же сюда фонариком и прекрати трястись, я сказала.
Миссис Доггетт истошно завопила и с размаху откинулась на привязанную к столбикам кровати простыню, а моя учительница дернула меня к себе, чтобы я хорошенько все рассмотрела при свете фонаря. И я увидела весь плотский ужас. Багровое мясо вздулось, выпучилось, расступилось, показались волосики ребеночка, его головка, перемазанная в крови. Я тряслась, убежденная, что сейчас увижу еще одну смерть, но вместо этого увидела чудо чудесное.
– Держи свет – вот так, увидишь, как мы поможем растянуть канал, очень нежно, вот так, смотри сюда, Энни, посвети. Поднатужьтесь, миссис Доггетт, очень хорошо, почти все. Энни, на данной стадии мы должны поместить правую руку на твердое основание ниже выхода из родового канала и держать вот так, чтобы избежать разрыва. Рука должна быть твердой и неподвижной, да. Ускорять процесс не надо, Энни, нет, нет, природа создала самую удобную дорогу. Вот уже и чудное личико, самое тяжелое позади, дорогуша, у вас такая милая малышка.
А теперь, Энни, мы должны ощупать шейку младенца как можно тщательнее, потому что, если намоталась пуповина, надо постараться снять ее с головы ребенка, чтобы избежать трагедии. Мы не хотим, чтобы кто-то задушился, так ведь? Ну вот, у нас все хорошо. Еще немного потужьтесь, миссис. И, само собой, никогда не тащи ребенка из матери силой, позволь природе самой доставить дитя в этот мир. Еще один разок потужьтесь. Возблагодарим Господа, у вас девочка, миссис Доггетт. Чудесно. Замечательно.
Малышка миссис Доггетт лежала у меня на руках, вся в крови и какая-то уж больно тихая. Но миссис Эванс растерла ей спинку, подула в рот, потрясла вниз головой, и крошка ожила, запищала, все громче и громче. Я же словно лишилась голоса, потрясенная всеми страшными чудесами, что мне сегодня довелось увидеть, но более всего тем, что миссис Доггетт вдруг села в кровати, приняла у меня дочку и приложила к груди, а младенец тут же замолчал и принялся сосать.
Мать и ребенок были живы. Миссис Эванс сотворила чудо. Она владела секретами и особым даром. И мне вдруг захотелось стать такой, как она.
– Обмоешь девочку, Энни? – спросила миссис Эванс, мягко забирая младенца у матери.
– Да, мэм! – воскликнула я с жаром.
Так я стала ученицей миссис Эванс с Чатем-стрит. Мне было четырнадцать лет.
Глава четвертая
Учительница
Хотя в учебе я делала успехи, а здоровье основательно укрепилось благодаря регулярному употреблению хлеба с джемом (я у Эвансов провела уже больше года), душа моя по-прежнему пребывала в достойном сочувствия небрежении. По ночам в голове роились темные мысли и желания, я постоянно сочиняла письма брату и сестре. Впрочем, письма-молитвы приходили ко мне и днем.
Дорогая Датч, дорогой Джо, да святятся ваши имена. Помните ли вы еще свою сестру Экси, которая заботилась о вас и растила? Она (наша мама) умерла. Я пыталась ее спасти. Может быть, она покоится с миром. Я и знаю, и не знаю, что произошло, но в письме всего не напишешь, получится нехорошо и неприлично. В несчастье виновата повитуха. У нас с вами была маленькая сестричка, но Бог забрал ее.
Однажды на рассвете я утянула со стола мистера Эванса листок бумаги и принялась писать Датч уже настоящее письмо. Когда дом начал просыпаться, свернула листок и спрятала в щель в стене, чтобы ночью продолжить.
Я работаю горничной у доктора и его жены, они очень добрые. Миссис Броудер дала мне новые чулки и прочие вещи: башмаки, шапочку и фартук. У доктора бородавка на одном веке над глазом. Мне позволили читать книги из хозяйской библиотеки. Датч, там есть специальная лестница – до самого потолка. Тебе понравятся «Арабские ночи», я прочла от корки до корки.
Сочиняя, я представила себе, как сестра плачет, узнав о смерти мамы, тянет за закрученный локон, и волосы распрямляются, как будто их тоже потрясла смерть мамы. Нашей мамы, которая назвала ее Датчесс. Я представила, как сестра бежит с моим письмом через холодные мраморные залы иллинойского дома к своей фальшивой семье, топает маленькой ногой в лаковом сапожке и требует немедля ехать в Нью-Йорк, разыскать меня – свою настоящую семью.
Я теперь знаю, как сварить суп и заставить бисквит подняться. Знаю, как изготовить порошок от кашля и наложить гипс. Мама просила меня разыскать вас с Джо. Это было ее последнее желание перед смертью, дорогая моя Датч. Не знаю, где похоронили ее и Кэтлин, но я торжественно поклялась, что разыщу вас. И я исполню свою клятву.
Как письмо попадет к Датч, я не имела ни малейшего представления. Мне и в голову не приходило написать мистеру Брейсу или разыскать мистера и миссис Дикс, так что я писала, почти не надеясь на то, что послание найдет адресата.
Датчи, где наш малыш Джо? Вот уже два года, как я ничего про вас не слышала. Пожалуйста, скажи мне, как поживаешь и помнишь ли меня еще? Я обещала маме, что буду заботиться о вас, но не сдержала слова. Перед ее кончиной я пообещала ей это. В дальних своих краях, в Иллинойсе, думаете ли вы обо мне? Меня теперь зовут Энни. Ответьте мне, пожалуйста. Прошу прощения за вести о маме.
С любовью,
ваша сестра
Экси Энн Малдун
Конечно, это была глупость невежественной девчонки из класса отверженных, но меня волновало обещание, данное маме. Я сложила листок и спрятала в щель. Бумага помялась, засалилась, покрылась пятнами – письма лежали в стене недели, месяцы, пока я бегала по лестницам, таскала воду и работала в кабинете. Я взрослела, превратилась в невысокую тощую девушку с длинными черными волосами, которые я заплетала в косы и прятала под наколку горничной, словно некую тайную силу, которую нельзя показывать никому. Собственное лицо удивляло меня, когда я смотрела в зеркало: пухлые алые губы, темная бахрома ресниц, в голубых глазах – обида на весь мир.
Словно доказательством этой обиды стали прыщи, которые вдруг принялись выскакивать один за другим. Пальцы у меня была серые: зола намертво въелась в кожу. Я то пела вместе с миссис Броудер, то грохотала кастрюлями с такой яростью, что кухарка даже придумала мне прозвище – Экси Ужасная. С какого-то момента она стала не спускать с меня глаз, словно хотела подловить на чем-то дурном.
– Что это такое? – набросилась на меня миссис Броудер как-то утром, когда я вернулась со двора, где развешивала белье. – Что это значит?
Я перепугалась. Если миссис Броудер под мухой, рука у нее тяжелая, пару раз у меня была возможность в этом убедиться: один раз за то, что съела весь виноград, второй – за то, что устроила в кармане передника склад для крекеров. В руках она держала три грецких ореха. А также мое письмо, серое от размазавшегося карандаша и сажи.
– Я отодвинула твою койку, чтобы добраться до укатившейся луковицы, и вот что торчало в стене.
– Всего лишь орехи. Что такого?
Она взмахнула листком:
– Что ВОТ ЭТО такое?
– Это мое. Отдайте.
– Ты никогда не говорила, что у тебя есть сестра. И брат. Я расплакалась.
– Тише, тише, – перепугалась миссис Броудер. – Ну же, успокойся, милая моя.
– Я вам не милая. Я никому не милая.
– Ладно-ладно, как скажешь. Ты только успокойся.
Она ласково уговаривала меня, пока я не сдалась и не рассказала ей и про мистера Брейса, и про чету Дикс, и про сиротский поезд, и про преподобного Темпла и его жену. Миссис Броудер слушала, всхлипывала и то и дело повторяла:
– Бедный ягненок! Бедный потерявшийся ягненок!
