голода. Мужчины возвращались каждый день в течение долгого срока. Остров перестал быть безопасным, и в конце концов они сбежали.
Поначалу жизнь на материке давалась еще тяжелее. Он вспомнил, что какое-то время они питались личинками, мотыльками, лягушками и кузнечиками. Кузнечики получились неплохими после того, как им отколупали все твердые части, крылья и ноги. Летом они ловили ящериц и змей, собирали вкусных муравьев с медовым брюшком. Найдя на реке плотину, они какое-то время били бобров. Мясо на вкус напоминало птичье. Жир зверьков служил отменной растопкой.
Жили они под самодельными навесами, а спали на подстилках из молодых побегов сосны и пихты. И при этом никогда подолгу не засиживались на одном месте.
Покуда им не попалась пещера.
Пещера находилась в каменной стене, обращенной к морю, где-то в тридцати футах ниже уровня почвы. От воды ее отделяло футов пятьдесят, и пройти к ней можно было лишь по узкой «козлиной» тропке, сбегающей с пляжа. Мужчина наткнулся на нее совершенно случайно, когда однажды искал гнезда с яйцами чаек. Практически со всех других сторон проход внутрь, по форме схожий с буквой «А», обрамляли торчащие вперед острые кромки скал. Они же надежно оберегали ее от сильных ветров. За дымоотвод сходило второе, более мелкое отверстие в скале – над головами в нескольких футах от жерла. Огонь они зажигали нечасто, опасаясь, что дым выдаст их присутствие.
Главнейшим достоинством пещеры казался ее размер. Очень просторно – и довольно сухо даже во время штормов. Основное ее помещение имело размеры примерно двадцать пять на двадцать футов, и к нему примыкало ответвление где-то вполовину меньше. В иных местах высота от пола до потолка достигала тех же двадцати пяти футов.
Они спали на шкурах или на кроватях, скрючившись у огня в очень холодную погоду, или во второй «комнате», когда температура была выше. Ответвление они использовали в основном как склад. Они рано нашли городскую свалку, и теперь пещеру украшали всякие находки – небольшой плуг со сломанной ручкой, мотыги, грабли и вилы с растопыренными или сломанными зубьями. В одном углу до середины стены доходила куча металлолома: старая сбруя, лопаты, кочерги, ведра с гвоздями и ключами, утюги, дверные ручки, оконная фурнитура, замки, кастрюли и сковородки, куски битого фарфора, кукла, ложа, колеса без ободков, монтировки, кнуты, пряжки, ремни, ножи, топоры. Они почти ничего из этого не использовали, но зачем-то собрали эту кучу и оберегали ее как зеницу ока.
За ней была еще одна куча – вся одежда, снятая ими с трупов, – тоже практически до середины стены. Они подбирали предмет из вороха, носили его, покуда он не терял всякий вид, а затем брали что-нибудь новое, рванье запихивая в самый низ. Тряпки в основании кучи заплесневели и вскоре предоставили приют ордам насекомых, плодя расползавшиеся по каменному дому полчища тараканов, клопов и слепней, быстро наглевших и жиревших на подножном корму из пещерных отбросов и свежего человеческого кала.
Была там и еще одна горка – сложенная из костей, начисто обглоданных и тускло желтевших в сырой, затхлой, удушливой атмосфере; и еще – куча шкур и инструментов для скобления и дубления. Шкуры сильно различались по форме и размеру. Но многие из них были длинными, тонкими и тускло-желтоватыми.
Мужчина обдумал все это с большим удовлетворением. Он надел рваные джинсы и вспомнил, что сказала женщина. Теперь их было трое плюс трое. Эти люди заполнят клетку и восполнят потери, нанесенные двумя ночами ранее. Он нахмурился при мысли о том, что натворили дети. Никогда мелким не разрешалось убивать без присмотра и в одиночку. С их стороны было неправильно даже пытаться.
Ну ничего, за свою провинность они понесли заслуженное наказание, так что сегодня подобное уже не повторится. Одного за другим, от старшего к младшему, основательно поколотили на глазах у остальных; присутствовавшие при экзекуции восхищенно следили за страданиями своих братьев и сестер, хотя при этом с ужасом предвкушали собственные мучения. В итоге все оказались в кровь избитыми.
К тому моменту, когда мужчина натянул на ноги ботинки, давно снятые им с одного жирного краснорожего рыбака, из внутренней пещеры вышли братья, а следом – четверка детей. Он крякнул им в знак приветствия, а затем закончил натягивать ботинки на лодыжки. Теперь у него был от них секрет. Ему нравилось ждать, а потом – огорошивать всех.
Первый из вышедших оказался громадным мужчиной ростом более шести футов. Он был совершенно лыс; под высоким куполообразным лбом не было даже бровей. В равной степени были лишены растительности его лицо и голая грудь. У него были покатые могучие плечи – мышцы на них вздулись и будто пульсировали при каждом движении. Шея лысого вся состояла из сплетенных жил. Глаза у него были странного водянисто-синего оттенка.
Лысый подобрал себе в заднем помещении подходящее оружие и сейчас опоясывал свою тушу толстым, позеленевшим от плесени кожаным кушаком. Покончив с этой процедурой, он заткнул за пояс по бокам по длинному охотничьему ножу и хлопнул себя по пузу – мол, готов.
Шедший следом за ним мужчина оказался поменьше габаритами – худой, поджарый, с ввалившимися щеками и редкой бороденкой. Его внешне довольно хлипкое телосложение словно пыталось компенсировать мясистые, отвислые губы, придающие ему вид человека с постоянно открытым ртом. Как и у брата, сидящего рядом с костром, волосы у него были длинные, нечесаные и сальные, намного более жидкие. Взгляд поджарого казался пустым и каким-то безотрадным. Его мелкие поросячьи глазки обретали выражение только тогда, когда кто-нибудь неподалеку истекал кровью или отдавал концы. В своих серых линялых портках поджарый носил бритвенно-острый складной нож, привязанный высоко к ноге, да так, что при ходьбе болтающийся конец мужчины задевал рукоятку. Но ему нравилось этим местом ощущать бодряще-прохладную сталь. На шее этого типа под грязной рубашкой цвета хаки болталось тонкое серебряное распятие. Мужчина не знал, в чем его смысл, но только оно и отличало его от других, не носивших ничего лишнего.
Он тоже выбрал себе пару ножей из кучи, как до него – лысый. Юркнув к сидевшему у костра брату, он протянул ему один. Мясистые губы сложились в некое подобие улыбки, но все лицо от нее будто перекосилось; показались гнилые, в скверном налете зубы.
За спиной у взрослых суетились дети. В их ограниченных умишках всплывали то и дело смутные воспоминания о том, как они прятались в придорожных кустах и наблюдали за тем, как большие дяди выслеживают и убивают дичь.
Краснорубашечник наконец покончил со шнуровкой ботинок.
