Читаем без скачивания Французский детектив - Лео Мале

Однажды, когда узнал, что он заболел, я отправил к нему Кудера, но он настоял на том, чтобы оплатить визит, Он не был похож на наших прежних приятелей, которые сматывались утром, прихватив будильник и простыни тех, кто их приютил.

— Он был совсем другим. А с кем-нибудь еще он виделся? С прежними приятелями, из того мира?

— Конечно нет.

— А ты?

— О, я давно сжег за собой мосты. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что ты, возможно, знаешь тех, кого касаются угрозы убийцы Ленанте. Старый анархист мог выбрать тебя только как промежуточное звено. Предупредить тебя через доктора о том, что он в больнице, и дать тебе понять, чтобы ты предупредил других об опасности.

— Нет, — сказал Борено. — Мне не угрожает опасность, и я не знаю никого, кому она может угрожать. И еще, знаешь ли… — Он сделал брезгливую гримасу. — Ленанте… сказать тебе? Сдается мне, что он слегка свихнулся. Черт побери, нормально ли жить так, как он жил? Он был чокнутый, и это послание, и все, что за ним последовало…

— Нет, — резко оборвал я.

— То есть?

— Он не был чокнутым. Я уверен в этом.

— Ну что же, тогда… — Он пожал плечами. — Что еще я могу сказать?

— Например, почему вы продолжали видеться. Мне кажется, слишком многое должно было вас разделять.

Он весь подобрался. Наклонил голову, поднял ее снова, уставился на меня. В мрачном его взгляде, казалось, отразилось какое-то страдание.

— Не знаю. — Он с силой сжал рукоятку ножа для бумаги. — Если уж в этом сценарии требуется чокнутый и если это не Ленанте, то, должно быть, я. Ты хочешь, чтобы я откровенно рассказал тебе о нем? Так вот, иногда я с удивлением замечал, что завидую ему. Да, я знаю, что все богатые рассказывают такие сказки. Со мной по-другому. В нем была какая-то чистота, которая благотворно действовала на других. Поэтому я и не порывал с ним отношения. Мы не виделись месяцами, но отношения сохранялись. Вот почему, когда как-то при встрече он сказал, что занемог и сляжет, я послал к нему Кудера, доктора из моих друзей и человека услужливого, хотя дело это было для него не из приятных. Мне было глубоко наплевать, что мог подумать доктор о дружеских отношениях фабриканта Борено со старьевщиком. Этот осел, должно быть, подумал, что я помешался на благотворительности. Но это была не благотворительность…

— Привязанность к прошлому, — сказал я. — Так уж мы воспитаны. Кем бы ты ни стал в жизни, невозможно полностью оторваться от прошлого.

— Да, прошлое, молодость… — Он встряхнулся, и тон его стал агрессивным. — Так вот, прошлое — это прошлое, но не будем все усложнять, как в былые времена. В гробу я видел это прошлое, понял?

В этот момент дверь внезапно распахнулась, и какой-то тип вломился в комнату, чертыхаясь:

— Слушай, ты видел?

Заметив меня, он остановился как вкопанный. Это был человек с угловатыми чертами лица, элегантный, хорошо одетый; за стеклами очков в золотой оправе метался затравленный лихорадочный взгляд. Он казался больным или, скорее, замученным. Борено натянуто засмеялся.

— Замечательно! — воскликнул он. — Теперь нас достаточно, чтобы создать группу по изучению социальных проблем и объяснить этим кретинам, — он сделал жест в направлении двора, — как совершить революцию. Ты не узнаешь Деланда, Бюрма?

— Я знал его только как Жана, — ухмыльнулся я, вставая, — но, кажется, теперь, окунувшись в воспоминания, я могу с ходу признать любого из завсегдатаев вегетальянского общежития и окрестностей.

— Бюрма! — воскликнул Несгибаемый. (Точнее, бывший Несгибаемый. Теперь, кажется, он согнулся и отлично приспособился к обществу. Он далеко ушел. Все далеко ушли.) — Бюрма, черт побери! Я бы тебя ни за что не узнал. Да и то сказать, в ту пору ты был еще мальчишкой.

Мы пожали друг другу руки. Рука у него была влажной.

— Мы старше его, — хохотнул Борено. — Он должен относиться к нам с почтением.

Жан Деланд повернулся к нему:

— Еще немного, и сторож не открыл бы мне дверь. Они что, ударились бастовать?

— Да, самая пора… Что с тобой? Ты болен?

— Я что-то такое съел, — схватился тот за живот. — Устрицы, наверно.

Он придвинул стул и сел. Во дворе продолжали митинговать. В дверь постучали. Вошла секретарша.

— Страсти разгораются, мсье, — сказала она.

— Хорошо, я выйду к ним, — сказал Борено устало. — Оставляю вас, друзья мои. У вас есть что сказать друг другу.

Он вышел. Говорить нам было особенно не о чем. Наступила долгая пауза, которую нарушил Деланд.

— Смешно, — сказал он. — Кто бы подумал, что когда-нибудь объявят забастовку против одного из нас. Тебе это не кажется смешным?

— Не очень, — ответил я.

Я чувствовал себя печальным и усталым. Мне было немного не по себе.

— Готово, друзья! — возвестил Борено, возвращаясь. — Послушайте-ка. — Он наклонился к окну, приставив руку к уху. — Послушайте-ка благородную и мужественную песнь труда.

Словно повинуясь его сигналу, снова заработала циркульная пила, вгрызаясь в дерево с радостным визгом.

— Договорился? — спросил Деланд.

— Все можно уладить. Всегда. Никогда не надо отчаиваться. Я удовлетворил их требования. Впрочем, они были законными, а я все же неплохой парень. Надо обмыть все эти дела: возобновление работы и возобновление дружеских отношений. Сейчас я вернусь.

Он вернулся с бутылкой и тремя бокалами.

— За здоровье обитателей вегетальянского общежития!

Мы выпили.

— Наш друг Бюрма пришел по поводу Ленанте.

Я повторил историю с Ленанте Деланду. Ничего полезного он сообщить мне не мог. После этого пошел бессвязный разговор, но я вовсе не был уверен, что напрасно теряю время Мне надо было задать один вопрос, и я выжидал удобный момент. Я узнал, что они оба женаты, что у Борено уже взрослая дочь и что в глазах консьержей и соседей они выглядят добропорядочными гражданами. Впрочем, они ими и были. Никто не подозревал об их прошлых антиобщественных убеждениях. Деланд тоже предприниматель. Он хорошо устроился. В конечном счете только бедняга Ленанте сохранил прежнее мировоззрение.

— Все изменилось, — отметил я. — Такова жизнь. Интересно бы узнать, что сталось с тем, кого мы называли Поэтом? Имени его я никогда не знал.

— Может быть, он стал академиком? — предположил Борено.

— Почему бы и нет? Во всяком случае, хоть я не злой, но я желал бы, чтобы этот тронутый Вшивобородый, разбивавший чужие трубки и пытавшийся заставить нас есть траву на четвереньках, сей момент был уже на том свете. Впрочем, он уже и тогда был немолод. Того же я пожелал бы и Лакору. Много он мне попортил крови, этот напомаженный!

— Лакор, — подпрыгнул Деланд, как будто ему в задницу воткнули булавку.

— В чем дело? — спросил я удивленно.

— У Жана свои предрассудки, — тяжело ухмыльнулся Борено. — Анархистские предрассудки. Он допускает, что человек эволюционирует, меняется, меняет даже свои убеждения. Черт побери, не будем бояться слов! Но он считает, что Лакор зашел уж слишком далеко.

— Как это?

— Пусть он попортил тебе много крови, но больше тебе это не грозит. Он вроде не умер, хотя кто его знает. Провинциальный суд отправил его на каторгу…

— Ты не шутишь? Он что, стал жертвой собственного хвастовства и действительно напал на инкассатора?

— Нет, это смешнее или, скорее, страшнее. Мы прочитали об этом в газетах, с самим Лакором мы не очень-то знались. В конце тысяча девятьсот тридцать шестого года он убил свою жену, потому что она ему изменяла.

— Во имя свободной любви, конечно! Я говорю о его собственном поведении, а не о поведении жены.

— Именно.

— Меня это не удивляет — на него это похоже.

— Присяжные неожиданно проявили чувство юмора.

— Свободного юмора!

— Да уж. Вы говорите, что надо победить ревность, вы проповедуете сексуальную свободу, но как только ваша жена вам изменяет, вы ее убиваете? Так вот, для нас это не обычное убийство в состоянии аффекта. Его отправили на каторгу на десять с лишком лет. На полную катушку! Он расплатился не только за смерть жены, но и за идеи, которые пропагандировал, плюс еще несколько грешков, висевших у него на совести. Надо сказать еще, что он оказал вооруженное сопротивление полицейским, которые пришли его арестовать.

— Какой кретин! — выругался Деланд, вытирая лоб.

Наступил тот момент, когда я мог бросить свою бомбу с криком: «Да здравствует анархия!»

— Кстати, о тысяча девятьсот тридцать шестом годе и инкассаторе, — сказал я вкрадчиво. — Не можете ли вы мне что-нибудь рассказать по поводу дела на мосту Толбиак? Ведь это вы угробили служащего Холодильной компании, не так ли?

Глава 11

Кладбище

Деланд поежился на стуле. Борено помолчал и разлил остатки шампанского. Бокалы мелодично звенели от соприкосновения с бутылкой. По ту сторону двора циркульная пила накручивала прибыль предприятию. Я не повторил вопроса. Я выжидал.