Читаем без скачивания Небо в алмазах - Сергей Гайдуков

Но звонил не он.

— Ну ты че, брат, спишь там, что ли? — насмешливо проговорил голос в трубке.

— Не сплю, — машинально отозвался я. Хотя в сон меня тянуло страшно, шутка ли — тридцать шесть часов на ногах. Наверное, потому я и соображал медленно. Но все же соображал: голос в трубке — трубка в моей руке — рука моя — трубка не моя. Трубка чужая. Чья трубка? Трубка Лехи Мухина, как и револьвер, как и «Форд», в котором я сейчас сижу. Если это мухинский телефон, то, значит, и звонят Мухину. И кто там говорил, что у меня хреново с логикой?

— Вам кого? — спросил я голосом сварливой бабки, которую достали вечно попадающие «не туда» звонки.

— Как — кого? — изумились в трубке. — Леха, ты? Не валяй дурочку, это Циркач звонит. Мы тут сидим как чудики, бабок твоих ждем, а ты прикалываешься — «Вам кого?».

Вот тут мне в самый раз было отключить телефон, а потом выбросить его в окно. Но я этого не сделал, потому что проснувшееся вдруг во мне чувство логики стало выкидывать коленца. А именно — выстраивать новую цепочку причин и следствий.

Это звонят деловые ребята, у которых были какие-то связи с Лехой. А мне нужно найти деньги, которые Леха где-то запрятал. Ведь как бы ни злился на меня Тыквин, он оттает, когда увидит свой кейс. Или мухинский кейс с алмазами. Он оттает и вернет Тамару живой и невредимой. И мне не придется ползти на поклон к ДК.

Следствие в цепочке причин было одно — я не должен выбрасывать телефон, я должен продолжить разговор и выведать все, что можно, о Лехе Мухине. Потом я понял, что такая задача была непосильной для моей невыспавшейся башки, но это было уже потом.

— Это не Леха, — сказал я, пытаясь тщательно подбирать слова, поскольку помнил, что за базар в кругу таких вот коммерсантов приходится отвечать.

— А что это за хмырь? — продолжали изумляться в трубке.

— Это его знакомый, — сказал я. Сначала я хотел назваться другом Мухина, но потом испугался, что Циркач устроит мне тест на вшивость, и я его завалю. Тест, я имею в виду.

— Леха дал тебе мобильник попользоваться? — предположил Циркач. — А сам он где? Если где-то неподалеку, то позови его к трубке, лады?

— Это вряд ли, — сказал я, чуть помедлив. Всегда тяжело сообщать о смерти близкого человека, и мне нужно сейчас проявить максимум вежливости и такта, чтобы не травмировать Циркача. Хотя... быть может, это он и устроил Мухину расстрел буквой X? А сейчас проводил, так сказать, контрольный звонок, чтобы удостовериться в том, что пули не прошли мимо адресата. — Я не могу его позвать, — сказал я, стараясь одновременно быть тактичным и держать ухо востро. — С ним произошел несчастный случай. Если можно так выразиться.

— Так упился, что телефон в руках держать не может? — продемонстрировал свою неосведомленность в судьбе Лехи Циркач. — Ну тогда пусть перезвонит, как очухается...

— Он не очухается, — сказал я, устав от собственных попыток быть тактичным. — Ему пулю в башку влепили, так что он не очухается и к телефону не подойдет.

— У, ё-мое... — сказали в трубке, и наступила тягостная пауза. Очевидно, Циркач погрузился в скорбь.

— Алло, — напомнил я о себе. — Слышно там меня?

— Слышно, — угрюмо сказал кто-то в трубке. Этот голос явно принадлежал не Циркачу, и я даже предположил, что Циркач от полученного горестного известия сверзился на пол, где и лежит без сознания, молчаливый и печальный. — Говоришь, знакомый Лехи? — спросила трубка. — Если знакомый, так объясни ситуацию.

— В каком смысле?

— В смысле — что теперь делать с той кашей, которую он заварил!

— А он что-то заварил?

Ответом был искусный многоэтажный мат, исполнитель которого явно был мастером своего дела. Тут в трубке снова прорезался голос Циркача, который, видимо, пришел в себя после обморока.

— Извини, — сказал Циркач. — Я тут за водярой отходил... Ну, чтобы Леху помянуть. Вот купил, сейчас проведем все как надо. Мы сейчас возле «Интуриста» сидим. Сначала хотели просто взбодриться после ночи, а тут ты такие стремные вещи сообщаешь... Придется беленькой принять, причем основательно...

Я представил, где это можно сидеть возле «Интуриста», и ничего, кроме деревянных лавок с облупившейся краской, мне не вспомнилось. Какие-то несолидные эти приятели Мухина. Но мне эти приятели были нужны.

— Алло, — сказал я. — Может, я подъеду сейчас к вам? Помянем Леху, ну и вообще... Поговорим.

— Подъедешь? — удивился Циркач. — Куда ты подъедешь?

— К «Интуристу». Минут через десять буду.

Циркач неожиданно заржал, что мало соответствовало поминальной обстановке:

— Ты думаешь, это какой «Интурист»? Ты думаешь, это у вас «Интурист», а это не у вас «Интурист»! Это мы с Пистоном тебе из Москвы звоним! Тот «Интурист», что на Тверской, въезжаешь?

— Постепенно, — ответил я. Получается, что Леха Мухин тырил деньги у Тыквина здесь, а в Москве его ждали компаньоны. Они ждали его и ждали его денег. Веселенькая стала вырисовываться картина.

— Так вы, значит, в Москве его ждете? — тупо повторил я. — На Тверской?

— Ну, сейчас мы его уже не ждем, — пояснил Циркач. — Нет смысла после того, что ты нам сообщил. Теперь мы будем его поминать. Часов до трех. А потом поедем спать. А вечером позвоним тебе, потому что нам нужно все эти Лехины дела решать.

— А что за дела? — торопливо спросил я, пока Циркач не отключился, чтобы перейти к «отпиванию» покойного друга.

— А ты не в курсе? — удивился Циркач. — Ну тогда мы тебе потом объясним. Пистон объяснит, у него язык лучше подвешен. Деньги-то хоть при тебе?

Вот это был вопрос в самое яблочко. И тут все упиралось в мухинские деньги. Вот уж действительно деньги правят миром! Куда ни сунься, всюду они, проклятые!

— Плохо слышно, — сказал я, шипя и плюясь в мембрану телефона. — Вечером поговорим, ладно?

Не дожидаясь ответа, я отключил телефон и облегченно вздохнул. Все же стоило выкинуть эту чертову штуку в окно, пока мне не стали звонить все прочие сомнительные Лехины знакомые, каждый со своими претензиями. Я взвесил мобильник на ладони и швырнул его. На заднее сиденье. Мне было жаль выкидывать телефон — все же стильная, дорогая игрушка. Мне-то она ни к чему, а вот в качестве подарка сгодится. Подарю Лимонаду, тот с ума сойдет от радости.

Правда, радость эта продлится до того момента, пока телефонная компания не хватится и не отключит мобильник за неуплату... Но это уже мелочи жизни.

3

— Мать моя женщина! — не сдержался Лимонад, и на его лице возникло мимическое выражение под названием «Зависть». Дело было в одиннадцать утра на углу неподалеку от Лимонадова дома. Угол этот был примечателен не только этим, а еще и наличием здесь Лимонадова лотка, с которого продавались всевозможные плетеные браслетики, бусы, ремешочки, кошелечки и прочая дребедень. Мне казалось, что покупать такую фигню нормальный человек ни в жизнь не будет, но поскольку сам Лимонад и его семья до сих пор не умерли с голоду, стало быть, в нашем городе было достаточно ненормальных.

Более-менее привольно Лимонад чувствовал себя летом, когда можно было заигрывать с проходящими школьницами в шортиках и маечках, пить пиво и слушать «Пинк Флойд» из динамиков старого кассетного магнитофона. Осенью и особенно зимой эта работа обращалась в пытку, и потому на лотке уже много месяцев безнадежно болталась табличка «Требуется на работу продавец. Оплата ежедневно». На такую перспективу никто не клевал, и Лимонаду приходилось совмещать обязанности генерального директора своего предприятия и непосредственно продавца. На этом штатное расписание исчерпывалось.

Зима еще не началась, но осень грубовато намекала, к чему идет дело. Лимонад в связи с этими событиями страдал. Ему было холодно, он какими-то петушиными шажками описывал замысловатые зигзаги вокруг лотка, похлопывая себя по плечам, по бедрам и прочим частям тела. Наверное, не помогало, потому что в его взгляде я прочитал дикую зависть.

— Мать моя женщина! — сказал Лимонад, морщась словно от боли. — Вот предлагали ведь мне пять лет назад борьбой сумо заняться. Говорили, перспективное дело. А я, болван, отказался! Глядишь, сейчас тоже рулил бы какой-нибудь охранной конторой! Борцы, они же все при деле! И при понтах!

Последняя фраза была сказана по поводу «Форда», в котором я и подрулил к Лимонадову лотку. Я не стал объяснять Лимонаду, что «Форд» имеет очень отдаленное отношение к моей работе в «Антилопе». Куда более близкое отношение «Форд» имел к торговле недвижимостью, а именно к Тамаре, а точнее, к ее уникальной способности заводить знакомства не с теми людьми. Ну, само собой, следовало упомянуть и мою неслабую способность разделять с Тамарой ответственность за всю ту головную боль, что случалась после таких знакомств. Достаточно вспомнить Тамариного мужа, ныне покойного. А затем Леху Мухина, ныне покойного. Хм-м, тенденция, однако.

— Я же не борец, — сказал я почти правду, не вылезая из теплого «фордовского» салона.