Джоан на секунду отключилась. Единственная причина, по которой она еще оставалась в этой тошнотной палате, была проста: разыгрывая из себя больную, Джоан хотела собрать как можно больше информации. Однако игра приближалась к концу. Джоан Ласс была специалистом по деликтному праву, а деликты, если кто не знает, – это гражданские правонарушения, служащие основанием для возбуждения иска. И вот картина: самолет, полный пассажиров, терпит аварию, все погибают, кроме четырех человек, и одна из этих четырех – виртуоз деликтных исков.
Бедная компания «Реджис эйрлайнс»! Для них все было бы куда проще, если бы выжил кто-нибудь другой.
Сестра принялась перечислять назначения, но Джоан оборвала ее:
– Мне нужен экземпляр моей истории болезни, полный список уже проведенных лабораторных анализов и их результаты…
– Госпожа Ласс! Вы уверены, что с вами все в порядке?
Джоан качнуло. Должно быть, сказывались остаточные явления кошмара, который приключился с ними в самом конце того ужасного полета. Она улыбнулась и энергично помотала головой. Джоан знала, что ярость, которую она испытывала, поможет ей прожить хоть тысячу, хоть две тысячи часов (тем более что они будут хорошо оплачены), но в конце концов она обязательно разберется в причинах катастрофы и посадит эту преступную авиакомпанию на скамью подсудимых.
– Конечно уверена, – ответила Джоан. – Я в полном порядке. А скоро мне будет еще лучше!
Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»
– Мух нет, – отметил Эф.
– Что? – спросила Нора.
Они стояли между рядами мешков с трупами, выложенных возле самолета. Четыре фургона-рефрижератора уже закатили в ангар. Их борта были аккуратно занавешены черным брезентом, скрывающим эмблему рыбного рынка. Все тела опознали, ко всем мешкам прикрепили бирки Управления главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка. На их жаргоне эта трагедия относилась к классу катастроф в «замкнутой вселенной» – количество жертв было легко определимо, – в отличие от той, что произошла при обвале башен-близнецов. Благодаря сканированию паспортов и имеющимся спискам пассажиров идентификация покойников не вызвала никаких затруднений, тем более что и состояние останков было, если можно так выразиться, идеальным. А вот определить причину смерти пока не удавалось никак.
Брезент под ногами печально поскрипывал, когда люди в костюмах биозащиты со всей предосторожностью – даже какой-то торжественностью – прикрепляли стропы к противоположным концам синих виниловых мешков и поднимали их в соответствующие рефрижераторы.
– Должны быть мухи, – заметил Эф.
В свете прожекторов было видно, что воздух над трупами абсолютно чист, если не считать одного-двух ленивых мотыльков.
– Почему нет мух?
После смерти человека бактерии пищеварительного тракта, ранее жившие в мире и согласии с телом, начинают заботиться только о себе. Сначала они принимаются за кишки, потом проедают себе дорогу в брюшную полость и набрасываются на внутренние органы. Мухи могут улавливать газы, выделяющиеся при разложении трупа, на расстоянии до полутора километров.
В ангаре лежали двести шесть мушиных обедов. Казалось бы, насекомые должны были слететься со всей округи.
Эф направился к двум офицерам, которые застегивали молнию очередного мешка, перед тем как отнести его к рефрижератору.
– Подождите, – остановил он их.
Офицеры выпрямились, а Эф опустился на колени и расстегнул молнию, снова явив свету покоившийся там труп.
В мешке лежала девочка, которая умерла, держа мать за руку. Эф безотчетно запомнил местоположение этого трупа на полу ангара. Умерших детей запоминаешь всегда.
Светлые волосы пригладились к голове. В ямке на шее лежал медальон в виде улыбающегося солнышка, прикрепленный к черному шнурку. В белом платье девочка выглядела почти как невеста.
Офицеры переместились к следующему мешку. Нора подошла к Эфу и стала наблюдать за его действиями. Затянутыми в перчатки руками Эф осторожно прикоснулся к голове девочки и повертел ее из стороны в сторону.
Трупное окоченение наступает примерно через двенадцать часов после смерти и в дальнейшем держится от двенадцати до двадцати четырех часов – прошла примерно половина этого срока, – пока в мышечных волокнах не понизится возросшая было концентрация ионов кальция, лишающая их гибкости. Потом тело вновь становится мягким.
– Гибкость сохраняется, – отметил Эф. – Никакого окоченения.
Он взялся за плечо и бедро девочки и перевернул ее на живот, расстегнул сзади пуговицы на платье, обнажив поясницу и спину с маленькими бугорками позвонков. Кожа была бледная, чуть тронутая веснушками.
После того как останавливается сердце, кровь продолжает наполнять сосудистую систему. Стенки капилляров, толщиной всего в одну клетку, вскоре не выдерживают давления и лопаются, выплескивая содержимое в окружающие ткани. Эта кровь скапливается в нижней, так называемой «зависимой» части тела (зависимой от того, в каком положении лежит труп) и быстро свертывается. Считается, что синюшность становится явной примерно через шестнадцать часов после смерти.
Этот срок тоже давно прошел.
Девочка умерла сидя, потом труп положили на спину. В связи с этим Эф ожидал, что скопившаяся в тканях кровь окрасит нижнюю часть спины в темно-фиолетовый цвет.
Он окинул взглядом ряды мешков:
– Почему тела не разлагаются, как положено?
Эф вновь перевернул девочку на спину, большим пальцем оттянул правое веко – это движение было у него заучено до автоматизма. Роговица помутневшая; склера – белочная оболочка глаза – сухая. Как и следовало ожидать. Эф осмотрел кончики пальцев правой руки девочки, той, которую она вложила в руку матери, – подушечки слегка сморщились: результат обезвоживания. Опять-таки ничего необычного.
Вот только синюшность. Точнее, ее отсутствие…
Эф сел на пятки и некоторое время не двигался, размышляя. Противоречивость картины ставила его в тупик. Потом он просунул большие пальцы рук между сухими губами девочки. Когда нижняя челюсть отошла от верхней, девочка словно выдохнула: это вышел газ, скопившийся во рту и верхней части горла.
В полости рта Эф поначалу не увидел ничего странного, но все же просунул внутрь палец и придавил язык, чтобы проверить его на сухость.
Нёбо и язык были действительно сухие и совершенно белые, словно вырезанные из слоновой кости. Этакое анатомическое нэцке. Язык обрел жесткость и, что удивительно, стоял торчком. Эф отодвинул его в сторону, чтобы посмотреть, что под ним, – там тоже все было сухо.
«Сухо? Обескровлено? – подумал он. – И что же дальше?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
