Никакого движения. Так и стояла, боясь моргнуть, чтобы не упустить ничего. Глаза от слез болели.
А потом врач вышел. Я не сразу поняла, что у него в руках — наша дочь. В жёлтом байковом одеяле, и лица совсем не видно завернута в кулек. Но это была она. Сердце не могло обманывать. Врач скрылся за соседней дверью, и отсюда я не могла увидеть, что на ней написано. Представила только — самое страшное.
Дернула в отчаянии дверь, которая без ключа не открывалась, та естественно, не поддалась. Имран руку мне на плечо положил, пытаясь успокоить, но я ее сбросила, снова дверь дернула.
Медсестра, уже другая, покачала недовольно головой, но пошла к нам, пряча руки в карманах халата.
— Куда они ее несут? — заорала, как только дверь открылась, — Что с ней?
— Мамочка, ждите! — одернула меня строгим голосом медсестра, — у ребенка спазм лёгких, недоношенная она, что вы хотели?
— Скажите, она дышит? — взмолилась, не давая закрыть ей дверь. Держалась за неё побелевшими пальцами, рук не разжать. Без ответа — не сдвинусь.
— Дышит. Идите уже в палату, не надо здесь кричать.
Дышит.
Иман — дышит. Я выдохнула, отступая, дверь закрылась. Руки тряслись, но теперь уже от облегчения.
Я с лица слезы стёрла. Шерхан ко мне приблизился. Его знакомый запах наполнил лёгкие, но в этот раз он не успокаивал.
Я глаза на него подняла. Его — черные-черные, даже зрачка не видно, в обрамлении густых ресниц. И взгляд его такой, до самых костей пробирает. Ссадины на лице, отметины от бандитской жизни. Так и будет у него — ни минуты покоя, то убивают его, то он. Слишком разные мы, чтобы ужиться вместе.
— Почему ты все портишь, Имран?
Все внутри точно коркой льда покрылось, ни вздохнуть, ни двинуться.
Он от меня шарахнулся, точно от пощёчины, по лицу темная тень пробежала. Но ни слова не сказал. Да и что тут скажешь? Помнил же, что на руках его — кровь моих родителей.
И я помнила.
— Я приеду вечером, — ответил, наконец. Запретить я ему не могла. Видеть — не хотела. Побрела в свою палату, оставив Шерхана одного у дверей реанимации.
В тишине было слышно только, как шоркают по полу мои тапочки. Сил поднимать ноги выше не было. Адреналин схлынул, на место ему пришла апатия.
Шла и думала, это кара за мои грехи.
За то, что позволила сердцу своему глупому биться счастливо рядом с Шерханом. Что фантазировала о будущем нашей дочери, где были мы оба рядом — и я, и он.
Точно память своих родителей предала ради него, и теперь Иман расплачивалась за эти ошибки.
В палате притворила за собой дверь, опустилась на колени и молиться начала. Пообещала Господу богу, что исправлюсь. Что не позволю больше грешным мыслям сбивать себя с пути, ради дочки своей.
Закрыла глаза и так четко вспомнила папу. Как заплетал мне косы, и всегда они у него получались ровные-ровные, прядка к прядке. У мамы так не выходило.
Я их обоих сильно любила, но отец с самого детства был для меня всем. Я ждала его с работы, пела ему по вечерам и играла на фортепиано, устраивала концерты.
И все старалась делать, чтобы он мной гордился. Так почему сейчас об этом совсем забыла?
— Прости, папочка, — прошептала в пустоту, — скоро ты снова сможешь мной гордиться. Я исправлю все.
Вечером Шерхан приехал, как и обещал, но в палату заходить не стал, да и к лучшему это было. Я слышала его голос, а позже санитарка занесла очередные пакеты с продуктами. К ним не притронулась даже, мне хватало местной еды.
Когда пришло время кормления, я снова нацедила молока в стакан и пошла привычной уже дорогой, чтобы передать его для дочки. Ей силы нужны.
Стакан забрали, а ровно в шесть меня пустили посмотреть на нее издали. Она лежала в шапочке вязаной, на руках — датчики, на лице маска кислородная, от которой тянулась длинная белая трубка.
Иман казалась совсем крохотной в своем кювезе, и беспомощной. Я смотрела на нее и чувствовала, как грудь наливается от молока. Коснулась халата — по нему расползались влажные пятна в районе груди.
— Ну, хоть с едой у нас проблем не будет, — пообещала негромко ей. А она, точно услышав, дернула ручкой — будто махнула мне согласно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Глава 23
Шерхан
Оказывается, я раньше никогда не боялся. Раньше, мне никогда не было страшно. Ни разу. Страх, настоящий, липкий, не дающий дышать я испытал только сейчас. Когда ребёнок в твоих руках не дышит и ты понимаешь — ни хрена от тебя ничего не зависит. Остаётся только бежать, надеясь на руки врачей, а потом ждать, ждать, снова ждать, и каждая секунда этого ожидания — целая маленькая жизнь. Каждая секунда во мне отпечаталась, каждая оставила рубец в моей душе.
Потом сидел в машине, не в силах уехать, курил одну за другой, утопая в сизом дыме, и думал, как оно вдруг получилось так вообще? Как это маленькое, на лягушонка похожее создание, весом в два кило, вдруг стало важнее моей жизни, важнее всего мира? Так же не бывает. Оказалось — бывает. И на телефон смотрю то и дело — реаниматолог сказал, что сообщат, чуть что, сразу. И что должно обойтись без последствий. Что она у нас все же, целых два килограмма и здоровенькая. Недельку так полежит, потом верещать так будет, сердитая, что не будем знать куда деваться. Надеюсь, так и будет.
На кону была очередная большая поставка. Мне бы думать о том, что хлеб насущный приносит, а у меня все мысли в роддоме, в маленькой коробке стеклянной, в которой лежит моя Иман.
На следующий день я вернулся в роддом. Сначала пошёл в реанимацию. Там уже как своего встречают — притерпелись. Да и я, как ответственный папаша все анализы на всевозможные болезни сдал, флюорографию сделал, теперь находиться здесь не страшно — здоров, как бык.
Иман раздетая. Такая маленькая. На ней только памперс, носочки, и то и другое таким большим кажется, и шапочка на голове. Тонкие веки прикрыты и чуть дрожат — наверное, снится что-то. Надеюсь, хорошее, например — мама. Как смотрит склонив голову, светлые волосы взъерошены, на губах улыбка, в глазах — любовь. А не то, что вчера случилось.
Как завороженный смотрю, как вздымается маленькая грудная клетка. Вверх, вниз. И так страшно, что она вдруг просто устанет и перестанет дышать. И снова липкий ужас обволакивает, топит с головой. Не позволю ему. Я сильный, и дочка у меня сильная, похер, что не пацан, вот вырастет и любому фору даст.
— Только дыши, — попросил я, наклонившись к стеклу, что нас разделяло. — Долго-долго дыши. Сто лет, как твоя прабабушка, что до сих пор жива, я тебя к ней отвезу показать. Даже больше дыши…
Малышка вздохнула печально, чуть приоткрыла глаза и как будто улыбнулась. Наверное, вру себе — мелочь же. Но все равно, приятно. И как будто обещала мне, что вот точно ещё сто лет дышать будет, и даже больше.
Потом пошёл в палату к Лизе. Дверь толкнул, вошёл. Она на коленях стоит, моя Белоснежка. Смотрит в пол, губы шепчут что-то беззвучно. Как я вошёл, точно слышала, но виду не подала. Сел на стул, жду. Десять минут, пятнадцать.
— Ты все молитвы собралась перебрать? — спросил я.
Тишина. Словно нет меня. Снова жду. Молчание тяготит. Орать хочется, только бы не молчать.
— Я прощаю тебя, — сказал я. — За те слова, что ты вчера сказала.
Мне не забыть их никогда. Но я понимал, что она любит Иман так же, как я, и наверное сильнее, хотя такое мне даже представить сложно, настолько всеобъятна моя любовь. И поэтому я мог представить, понять, насколько Лизе было страшно вчера. А страх за близких порой затмевает разум.
— Мне не нужно твоё прощение, — сухо ответила Лиза. — Всё нормально. Ты мне мешаешь. Я молюсь за здоровье своей дочери.
Своей, сука! На мгновение накатили бешенство, но с ним в справился, совладал собой. Смотрю в тонкую её спину в дешёвом ситцевом халате. Я что, нормальных шмоток ей не передал? Маленькая, упрямая, невыносимая. Мать моего ребёнка…
