Настя построила свой рабочий график так, что у нее практически не было свободного времени. Для безнадежно депрессирующих свободные часы губительны – лучше, чтобы череда машинальных обязанностей отвлекала от горечи нечаянных мыслей.
За все это время она так и не смогла понять, что за человек ее старшая хозяйка, Ольга Константиновна. Со свойственной всем меланхоликам чувствительностью Настя поняла, что под отполированной оболочкой старшей Шмаковой черным морем плещется концентрированное горе. В этом смысле она чем-то была похожа на саму Настю. Она тоже пыталась максимально наполнить свой день событиями – чтобы не думать о том, что было для нее самым главным, а для Насти оставалось тайной за семью печатями. Анюта насплетничала, что двенадцать лет назад мужа Ольги Константиновны расстрелял его деловой партнер. Для Насти двенадцать лет были целой жизнью, эпохой, она не могла представить, как можно носить в себе беду целых двенадцать лет и не расплескать ее всю до последней капельки.
* * *
– Это п…дец! – покачал головой Давид, затягиваясь. – Полный п…дец. Отец меня женить задумал.
– Что? – недоверчиво протянул Артем. – Как это?
– Я сам долго не верил, что он это всерьез… Ты же знаешь, по понедельникам у нас семейный ужин, явка обязательна. Раньше встречались по воскресеньям, но в прошлом году я взбунтовался. В воскресенье у меня законное похмелье.
– И что? Давай ближе к делу.
– И то. Вчера он это и заявил. На следующей неделе, сынок, ты ужинаешь с Дианой Мамедовой. Ну ты знаешь, это которая дочка «Прайм-Бизнес-Банк».
– Ты шутишь! – расхохотался Артем. – Видел я как-то семейство Мамедовых! У них дочка маленькая совсем.
– Восемнадцать лет ей. Не знаю, может, маломерка. Не понимаю, на что она мне сдалась. Но отец просто к стене меня прижал. Давно не видел его таким… Боюсь, что ему и правда втемяшилась идея этого брака. Слияние, мать их, капиталов.
– В таком случае тебе не повезло. Дочка Мамедовых страшна, как атомная война. Нос картошкой, и жопа низко висит. Придется тебе переходить на транквилизаторы.
– Все тебе шутить, – мрачно ответил Давид. – Ладно, встречусь с ней разок, не развалюсь. Постараюсь как-нибудь слить ее, интеллигентно.
– Ей не выдашь сто баксов на такси, – подначивал Артем.
– Я не понимаю – ты-то что так обрадовался? – рассердился Давид. – У меня проблемы, а он…
Артем всегда понимал, когда нужно сбавить обороты.
– Да брось, До. Ну поужинаете, сводишь ее в кино, розы подаришь. Сейчас не пятнадцатый век, чтобы заставлять жениться против воли.
– Ты что, и правда такой тупой?! У отца восемьдесят процентов «La-La»! Только на таких условиях он был согласен дать деньги. Сейчас он не забирает доход, но… Он в любой момент может меня прижать! Да и дела у него сейчас идут не то чтобы очень… До меня дошли слухи, что он продал дом в Маймами, чтобы покрыть какой-то долг… Это с каких пор для покрытия долгов надо распродавать личную недвижимость, а? А с Мамедовым у него были какие-то дела… Да он в лепешку расшибется, чтобы я вошел в эту семью!
– Кошмар какой, – покачал головой Артем. – Но тогда у тебя только один выход.
– Какой же?
– Надо сделать так, чтобы эта дочка Мамедовых сама тебя не захотела. Вести себя так, чтобы она сама сбежала. А с тебя взятки гладки. Или…
– Или что? – Артем начинал его раздражать.
– Или присмотрись к ней получше. Вдруг она не так уж и дурна собой?
* * *
У Оксаны были две близкие подружки – Ларочка и Лерочка. Обе хороши как картинки, но по закону жанра – полные противоположности. Ларочка – пышная брюнетка, мулаточно смуглая, с солнцем в каре-зеленых бархатных глазах и темным пушком над вздернутой верхней губой, гладкая, плавная, мягкая, спелая, с глубоким грудным голосом, сочным смехом и ранней полнотой, которой она совершенно не стеснялась и даже наоборот – считала ее своей сексуальной изюминкой. У нее был удивительный природный дар – одним фактом своего появления она словно раскрашивала пространство вокруг себя яркими красками. Носила пышные юбки, по-цыгански звенела золотыми браслетами, говорила много и громко, и вообще со стороны всегда казалось, что она находится в центре любой композиции, а все остальные – ее просто обрамляют.
Лерочка – анемичная московская принцесса, белая моль, олененок Бемби в Missoni и Emilio Pucci. Белая, костлявая, с не знавшей загара розоватой кожей в трогательных веснушках, с длинными бледными ногами и длинными рыжими ресницами. Впервые ее увидев, Настя почему-то решила, что девушка серьезно и давно больна – был в ее образе некий трагизм безысходности. Но потом узнала, что весь Лерочкин трагизм состоял в том, чтобы не выпустить взрослеющее тело за железный занавес платьев тридцать восьмого размера. Тихая, бесцветная, почти никогда не улыбающаяся, она тем не менее была прекрасна своеобразной, гуманоидной красотой. Настя знала, что в Лерочку давно и безнадежно влюблен знаменитый художник, он успел увековечить средневековое спокойствие ее черт во всех своих картинах, благодаря его пылу Лерочка считается одной из первых красавиц города.
Однажды Настя поймала себя на мысли, что ей нравится за ними наблюдать. Когда Ларочка и Лерочка приходили к Оксане в гости, она нарочно крутилась рядом: то предлагала затеять шоколадное фондю, требующее ее присутствия, то каждые пять минут приносила из кухни столь любимые всеми красавицами свежевыжатые соки.
Все три девицы были избалованы, все три происходили из состоятельных семей и к обслуживающему персоналу привыкли относиться как к мебели. Совершенно не стеснялись при Насте свои дела обсуждать. Дела эти сводились в основном к обсуждению размеров пениса очередного любовника или степени бездарности очередной маникюрши.
Но однажды Настя услышала нечто такое, что навсегда изменило ее мнение о великолепном триумвирате.
Случилось это накануне Нового года, в двадцатых числах декабря.
– А что, если пойти в «La-La»? – спросила Оксана у подруг.
Разливающая глинтвейн Настя навострила уши.
– К Даеву? – нахмурилась Лерочка. – У него обычно столько народа набивается. В прошлый Halloween мне там испортили босоножку от Jimmy Choo. Залили гренадином.
– Зато весело будет. Давид на шоу не скупится. Да и Новый год – это совсем не то, что обычная вечеринка. У нас будет отдельный столик, я с ним лично договорюсь.
– А у вас с ним сохранились нормальные отношения? – будто бы удивилась Лерочка. – Когда я ушла от него к Свиблову, он так разобиделся, что внес мое имя в черный список и полгода не здоровался. Только недавно оттаял.
– Зато когда я с ним рассталась, он вел себя вполне мило, подарил мне часы Chopard, – улыбнулась Ларочка. – Но были вместе всего ничего, месяца три, в две тысячи четвертом, в Сардинии.
