— Опять из-за оплаты товарами сыр-бор загорелся, — шепнул Грифф. — Вышли на улицу, с шотландскими войсками схватились. Пусть только эти черти в юбках попробуют сунуться к нам в Гарндирус.
— Цены вздувают, заработок снижают, — сказал Оуэн. — Что нам нужно, так это парламентский акт, который бы запретил заводские лавки, да где там: половина членов парламента — сами заводчики, а другая половина торгует их товарами. У нас один выход — вооруженное восстание, а то такие, как Гесты, всю кровь из нас выпустят.
— Ну, из тебя-то кровь ирландцы выпускают — глянь на свой нос, — вмешалась мать. — Хватит политики, а то все угодим за решетку.
— А разве он не прав? — прошептал сзади Идрис Фор-мен. — Чего же Гестам не давать деньги на музыку, когда они из нас кровь сосут: убили больше людей, чем французы за десять дней войны, и пустили по свету больше безруких и безногих, чем шестеро любых других заводчиков, вместе взятых. А леди Шарлотта еще прикидывается христианкой; Бейли по крайней мере и не скрывает, что он сатана, — так уж все-таки честнее.
— Тише! — прошептала мать, приветливо улыбаясь обернувшимся на разговор широким шляпам и негодующим взглядам. — Шарлотта — благородная дама, и попрошу о ней ничего дурного не говорить.
— А иди ты к черту, — огрызнулся Идрис. — Эта дама покупает за тысячи фунтов дом в Англии, чтобы было куда сбежать от холеры в Доулейсе, и жалеет истратить сто фунтов на колодцы.
— Перестань бубнить мне в ухо, — сказал отец. — И если ты еще раз пошлешь мою жену к черту, я тебе ноги повыдергаю. Здесь сегодня состязание певцов, а не политических ораторов, на нас уже солдаты смотрят.
Тут взревели трубы, затрещали барабаны «Боже, храни короля!». Отец и мать не успевали поднимать на ноги близнецов Хоуэллсов, которые тут же опять плюхались на скамью, а Идрис делал солдатам разные непристойные знаки. Мне было стыдно за свой поселок.
— Боюсь я за верхнюю челюсть, — проговорил Оуэн.
— Ну-ка, дайте пройти, — раздался вдруг голос Морфид, — я хочу сесть рядом с мамой.
— Что ж ты, негодная, опаздываешь? — сердито сказала мать. — А где Ричард?
— Пошел куда-то по делу и не сказал куда, а я не стала допытываться.
— Это что-то новенькое, — заметил я. — Обычно тебя хлебом не корми, только дай сунуть нос в чужие дела.
— Заткнись, — взвилась Морфид. — Его дело — это мое дело, раз мы собираемся пожениться.
— Слава Богу — отрезал я. — Смотри не опоздай.
— Ш-ш-ш, — зашипела мать; шляпы опять стали оборачиваться в нашу сторону: бас из Ньюпорта начал Генделя, на три такта опережая клавикорды и объединяя англичан и уэльсцев в справедливом негодовании.
— Где Эдвина? — шепотом спросил отец и погрозил Морфид пальцем.
— Ты, кажется, сказал, что она в церковь пошла? — спросила меня мать.
— Собиралась в церковь, — ответил я и подмигнул Морфид.
— Что ты этим хочешь сказать? — спросила Морфид, бледнея.
— Сестры, они всегда так: собираются в одно место, а окажутся совсем в другом. Мы, между прочим, не такие уж дураки, какими кажемся.
— Этот чертенок дождется, что я ему раскрою башку.
— Тише, вы, — цыкнул отец. — Ведите себя прилично, мешаете человеку петь.
— Ему-то ничего, — уныло сказал Оуэн. — А вот мне каково?
— А что с тобой? — наклонилась к нему Морфид.
— Боюсь я за верхнюю челюсть, — прошептал Оуэн, трогая зубы пальцем. — Я тут сцепился с ирландцем, а они, свиньи, всегда ногами дерутся. Как пить дать, вывалится она на верхнем до в «Прими нас, Господь».
— Брось! — прыснула Морфид и схватилась за живот.
— Мистер Оуэн Хоуэллс из Гарндируса! — провозгласил распорядитель, выпроваживая ньюпортского баса с помоста.
— Боже милостивый, — прошептал Оуэн, белый как полотно.
— «Прими нас, Господь», значит? — переспросила Морфид, раскачиваясь и давясь от смеха.
— Ну, я пошел, — сказал Грифф, — дай пройти, Морфид.
— Сиди на месте! — одернула его Морфид. — Ты что ж, бросишь его одного в тяжелую минуту?
— А как тебя Беннет бросил? — шепнул я ей.
— Давай-давай болтай языком, пока можешь, — хмуро отозвалась она. — Вот домой приедем, я с тебя шкуру спущу.
— Перестаньте же, ради Бога, — взмолилась мать.
Оуэн шел к помосту, как на виселицу, а все захлопали, приветствуя прошлогоднего победителя. Но Грифф закрыл лицо руками.
— Если эта челюсть выпадет, он зальет кровью весь Ньюпорт, — сказал он. — Плохо придется ирландцам за их башмаки. Он уж ни одного не помилует.
Оуэну аккомпанировал арфист с бородой до пояса. Его толстые старые пальцы побежали по струнам, и все замерли — обрушься вокруг горы, никто бы не заметил. Оуэн собрался с силами и глубоко вздохнул. Три года подряд мы увозили теноровый кубок в Гарндирус. И потерять его теперь из-за какого-то ирландского башмака!
Оуэн и распорядитель долго перешептывались и кивали головами.
— Мистер Оуэн Хоуэллс не совсем здоров, — наконец объявил распорядитель. — Вместо «Прими нас, Господь!» он будет петь «Утешься, мой народ!».
Все громко захлопали — в Уэльсе любят Генделя. Арфист начал сначала, и полилась прекрасная музыка. Да и текст очень подходил к случаю, сказала Морфид.
Оуэн был мужественный человек. Из разбитых губ лились чистые звуки. Он благополучно кончил «Утешься, мой народ!» и приступил уже было к «Новому Иерусалиму», как вдруг началось столпотворение. Двери распахнулись, в зал ворвалась толпа и набросилась на солдат с палками в отместку за расправу в Мертере. Все повскакали с мест, кругом замелькали палки, и отец потащил нас вон из зала, не забыв по дороге прихватить басовый кубок, раз никто не отнял у него звание победителя. Оуэн вышиб из-под арфиста стул и схватил теноровый кубок, а Грифф подставил ногу бросившемуся за ним распорядителю. Мы помчались по коридору под крики женщин, а навстречу уже бежала спасательная партия из Гарндируса. За нами гналась половина старейшин города, и мы припустились на ярмарку, где была самая густая толпа.
Очень удачно прошел этот день в Ньюпорте: два кубка, и даже не пришлось за них петь. Гораздо более удачно, чем в злосчастном Мертере, где взбесившиеся шотландцы стреляли в толпу за то, что она сожгла долговые записи в лавке.
Слушайте! Выдры свистят на Аске. В небе висит июньская луна, и одна за другой надвигаются на нас арки мостов. Вот уже баржи вступают в тень горы, и до нас доносится отдаленное пение ирландцев, работающих в ночную смену. Барочники зашевелились, потягиваются, зевают. Женщины начинают переговариваться, уставшие дети принимаются плакать. Сматывают в круги веревки, чтобы перебросить их на берег, скрипят вороты, и во мгле показываются огни лланфойстского причала. Под угрюмыми взглядами ирландцев, обстрелявших нас утром, мы помогаем женщинам сойти на берег и усаживаем их в вагонетки, которые поднимут нас в Гарндирус.
