Нужно забыть о прошлом, отринуть былую шляхскую спесь, идти в широкий мир, явиться людям не в качестве Михоровского-аристократа у родовитого пана, магната и богача, а Михоровского, работающего за деньги, Михоровского-подчиненного, всецело зависящего от нанимателей. Нужно забыть обо всем, что так любил — о путешествиях и легко тратившихся деньгах, о блеске и роскоши, о вечном фейерверке беззаботной жизни! Нужно забыть о прежних мечтах и фантазиях, потому что нет прозаического фундамента для них — денег. Он потерял все, что имел, считая деньги вещью низкой, недостойной раздумий благородного человека, он свято полагал, что деньги выполняют лишь роль лакея, послушно отворяющего двери в сияющий мир роскоши и богатства, а потому следует пользоваться ими, но искренне презирать… Боже, какими пустыми и ничтожными казались теперь Богдану эти мысли!
Деньги отомстили наконец. Мертвый дракон — золото — скалит клыки и дико хохочет. И хохот этот доносится отовсюду: куда ни повернись, в мозг врывается зловещий рев:
— Работа, работа, работа! Только работа и осталась — тяжелая, унылая, неизбежная… Золото ускользнуло из холеных ладоней и мстит теперь…
Первый укол боли Богдан почувствовал в казино, когда крупье смел своей лопаточкой его последние деньги. Словно невидимая рука нанесла сильный удар в грудь — но в тот миг Богдан еще не понял, что произошло, и отделался веселыми шутками.
Лишь теперь он в полной мере оценил трагизм происшедшего.
И будущее лежит перед ним, как на ладони. Но Богдан не поддастся несчастьям, не опустит руки. В прихлебателях майората жить не будет. Возьмет жизнь за рога и будет бороться до последнего.
Возможно, он и победит гидру грядущей нужды и к нему придет достаток — или когти гидры станут хотя бы не столь острыми и мучительными. Как бы там ни было, придется научиться во многом отказывать себе Богдан шагал в клубах редеющего тумана, привыкая к грядущей неизбежности.
Он вошел в лес. Шум невидимых во мраке вершин казался громким дыханием неизбежности, овладевшей его душой, печальным прощанием с навсегда покинутой роскошью, отдаленным, но грозным гулом всемогущего золота, столь презираемого раньше Богданом…
Михоровский, чью одежду увлажнили туманы и роса, озябший телом и душой, споткнулся о корень и растянулся на земле. Но не встал — всем телом прильнул к толстому ковру влажного мха, обнял ствол дерева и заплакал. Из груди вырвались незнакомые прежде звуки — плач по утраченному навсегда блеску великосветской жизни, плач по роскоши и беззаботности бытия…
Рыданья юноши сливались с шумом ночного леса, но звучали в нем диссонансом. Белесые туманы, уползая с полей под натиском лунного света, плыли в лес, стелились меж деревьев, словно пуховым занавесом укутывая содрогавшегося в рыданиях Богдана.
…Часа в два ночи в кабинет майората на цыпочках вошел Юр. Лицо у него было встревоженным.
— Что там? — спросил майорат. Ловчий шепотом доложил:
— Рамзес прибежал один, взмыленный; весь в грязи.
Последовала долгая пауза.
— С какой стороны он прискакал?
— Неизвестно. Его обнаружили у двери в конюшню.
— Хорошо, иди.
Майорат бодрствовал до утра. Порой он вскакивал, словно собираясь броситься на помощь, и тут же садился:
— Куда идти? Где его искать? Где он может быть?
Вальдемар был бессилен что-либо предпринять.
XXIV
Давно уже рассвело.
Богдан Михоровский, выбравшись из леса, шагал полями, по колено утопая в высокой росной траве, шагал туда, где гигантским валом белела стена тумана — мгла, изгнанная рассветом, собралась над рекой, словно ища спасения у темной воды. Взошло золотое солнце, озаряя окрестности, всей мощью своего светлого сияния обрушилось на туман, взрыхлило его кудрявый шелк, но сразу победить смогло. В солнечных лучах туман выглядел еще горделивее, пышными, прекрасными волнами вздымался; небу, и клубы его напоминали неисчислимые стаи лебедей. Богдан застыл, очарованный этой картиной, пошел возле реки, любуясь причудливыми фигурам которые создавал туман. Богдан был весел и уверен в себе Ночные бредовые видения, тревоги и печали исчезли, как мгла над полями, изгнанная восходом солнца. Богдан ощутил волю к жизни, страсть к схватке с препятствиями. Пессимизм и апатия улетучили вновь родилась надежда, радостные мечты переполняли душу Богдана. Он напомнил себе, что был и остается Михоровским, родовитым паном, он может погибнуть борьбе с суровой жизнью, но бедность и нужда одолеть его не могут, ибо лишены на это права. Он будет спасен. Будет работать. Разве это так страшно?!
Работа, ночью представлявшаяся чем-то невероятно унылым, теперь выглядела веселым занятием, совершенно обычным делом, каким без всякого страха и отвращения занимается большая часть живущих на этой земле людей.
«И для меня она станет средством вернуться к прежней прекрасной жизни, — грезил юноша. — Поможет вернуть утраченное, я вновь стану богатым…»
Богдан гордился своей силой. Знал теперь совершенно точно, что не поддастся невзгодам. Будет получать жалованье и со временем вернет майорату все, что тот на него потратил. Воображение юноши рождало пылкие фантазии, все новые идеи, рисовало сладостные картины будущих изменений. Вот Виктор проматывает Черчин, мать остается в нужде — и тут появляется он, Богдан, отринутый и проклятый родными, чтобы стать для них избавителем. Он выкупает черчинские земли, становится хорошим хозяином, подобно майорату, всеми признанный, всеми уважаемый… Он непременно будет миллионером.
Глаза Михоровского пылали, он ничего не замечал вокруг, уносимый крыльями мечтаний.
И тут дорогу ему преградила высокая изгородь, защищавшая поля от диких обитателей леса. Богдан остановился, не зная, что предпринять. Преграда была непреодолимой — высокие плахи были сколочены надежно, без малейшего просвета.
Что делать?
Богдан задумался. Загон был огромным, и слишком далеко пришлось бы идти до ворот — да они и заперты в эту пору. У Богдана не было ни рожка, ни свистка, чтобы вызвать ловчего, всегда дежурившего в домике на краю загона. Юноша крикнул раз, другой, но его крик, поглощенный туманом, прозвучал тихо, по-детски.
Гнев и нетерпение охватили Богдана. Он слышал доносившееся из-за забора фырканье оленей и пронзительное всхрапывание лосей. Необузданная ярость вдруг вспыхнула в нем, он принялся молотить кулаками по толстенным плахам и звать, склько хватило голоса:
— Эгей! Оглохли вы там, что ли? Гей, вы, я здесь!
Но ответа не было. Лишь шумели водные струи там, где река омывала далеко, выдвинутый в нее край изгороди, да протяжно кричали олени.
