она не встретила о Белом ауруме и малейшего упоминания. Газеты тоже оставляли в неведении, даже самый популярный еженедельный журнал королевства «Упрямый карандаш», в котором, по уверениям представителей издания, публиковалась исключительно правда, и то сохранял молчание. Дар отражателя, который Ирвелин исправно проверяла каждое утро, был при ней, и Ирвелин сделала вывод, что Белый аурум был найден и благополучно возвращен в Мартовский дворец.
Филиппа и Миру Ирвелин не встречала все три недели. Лишь однажды, в последних числах сентября, выходя в парадную, она узнала голос Миры – та с кем-то попрощалась и хлопнула дверью. А вот Август однажды к ней стучался, но Ирвелин, увидев его виноватую физиономию через глазок, дверь не открыла.
В эти осенние одинокие дни Ирвелин удалось сделать кое-что полезное. Во-первых, она внесла плату за телефонную связь, и отныне Ирвелин, как современный человек (по меркам Граффеории, разумеется), могла созваниваться с родителями прямо из дома. Во-вторых, она наконец исполнила волю своей матери.
На второй неделе в Граффеории любимый рюкзак Ирвелин начал испускать последний дух: ткань его износилась, карманы выворачивались наизнанку, пуговиц не хватало, а внутренности пропахли однажды пролитым кефиром. Без рюкзака Ирвелин не представляла жизни, и зрелище, представшее перед глазами, чрезвычайно ее расстраивало. Спустя неделю тщетных попыток заштопать старый рюкзак Ирвелин со скорбью на сердце приняла решение покупать новый. Кошелек ее изо дня в день становился все легче, а горизонт на предмет привлекательных вакансий оставался чистым. Не сказать что Ирвелин обременяла себя активным поиском работы, скорее, она надеялась, что подходящий вариант сам со дня на день появится перед ней. Однако дни шли, звон монет становился скуднее, а рюкзак после очередного выхода запросил каши.
«Выбора у меня нет», – подумала Ирвелин в оправдание своему поступку и закрутила диск на телефоне.
– Дугли Дуглифф слушает, – раздался приятный баритон на другом конце провода.
– Здравствуйте, господин Дуглифф…
Ирвелин запнулась.
– Чем могу быть полезен? Только прошу, говорите порасторопнее, у меня репетиция.
– Вас беспокоит Ирвелин. Ирвелин Баулин.
– Кто?
– Дочь Агаты Баулин.
Пару секунд заведующий театром комедии лишь размеренно дышал.
– А, Агата! Помню-помню, – услышала Ирвелин и немного расслабилась. – Как у нее дела? Она танцует или уже отложила практику?
– Мама больше не танцует, – произнесла Ирвелин, не зная, стоит ли рассказывать подробнее. Решив, что не стоит, она заторопилась перейти к делу: – Мама сообщила мне, что в вашем театре есть свободная вакансия младшего пианиста. – Господин Дуглифф промолчал, и Ирвелин, теряя к себе последнее уважение, добавила: – Я – классифицированный пианист, окончила училище по классу фортепиано. Я отражатель. И… эм-м… не так давно я переехала жить в Граффеорию и сейчас нахожусь в поиске работы.
Неловкость сковала ей голос, делая его писклявым. Никогда раньше Ирвелин не приходилось куда-либо напрашиваться.
– Конечно, я готова пройти прослушивание…
Дугли Дуглифф перебил ее:
– Госпожа Баулин, для меня не подлежит сомнению, что с дочерью столь талантливого граффа, как Агата Баулин, будет приятно иметь дело. Однако в моем театре в нынешнее время весь штат полностью укомплектован.
– А когда место может освободиться?
– Право, такое сложно предугадать, – пропел он. – Я ничем не могу вам помочь, госпожа, и вынужден сейчас откланяться. Передавайте мое почтение вашей маме. До свидания! – И бросил трубку, не дав Ирвелин попрощаться в ответ.
Что ж, в этом были и определенные плюсы. Во-первых, Ирвелин не будет мучить себя работой в ненавистных оркестрах, а во-вторых, ей представилась отличная возможность сообщить матери о том, что ее обожаемому господину Дуглиффу она звонила, узнавала, выпрашивала и молила, но, к своему глубочайшему сожалению, получила четкий и неопровержимый отказ.
А теперь стоит упомянуть о еще одном полезном деле, которое Ирвелин удалось провернуть в последние три недели, пусть и совершенно случайно. Когда Ирвелин вернулась в Граффеорию, она была рада пополнить ряды любопытных завсегдатаев, повсеместно блуждающих от одного заведения к другому. Придорожные таверны, кондитерские, знаменитые бары набережной – ничто не ускользало от ее пытливого аппетита. А все потому, что в число страстей Ирвелин входило оно – наблюдение. Ей нравилось занимать столик в дальнем углу заведения и, притаившись за прозрачной броней отражателя (не дай Великий Ол кто-нибудь к ней подсядет!), с упоением наблюдать за рутинной жизнью граффов.
Рабочий день бывалого граффа начинался около девяти, а на завтрак многие жители королевства предпочитали шумную атмосферу ближайшей кофейни, где на их утреннюю газету клали горячие лепешки и скромный по размерам счет. Час с восьми до девяти утра был любимым часом у Ирвелин. Уже к восьми она приходила в выбранную кофейню, занимала место с лучшим видом, заказывала кофе и принималась за ненасытное наблюдение.
Эфемеры предпочитали высокую скорость и в утренней трапезе: буквально на бегу глотали кашу и, с бренчанием оставив тарелку на баре, устремлялись к выходу. Отражатели и материализаторы, напротив, проявляли спокойствие; эти граффы неспешно перелистывали страницы газет, заказывали себе чашку за чашкой, словно им и не нужно было куда-либо торопиться, и вели друг с другом монотонные беседы – беседы такого рода, от размеренности которых эфемеры падали в обморок. Штурвалы – граффы самостоятельные и самые независимые. Не утруждая официантов, вопрос логистики блюд штурвалы решали легким мановением своих рук: тарелки и приборы плыли к ним по воздуху от самой кухни. Левитанты – добряки, смех которых разносился по всему заведению, а иллюзионисты, эти вечно парящие в облаках фантазеры, могли целый час просидеть за остывшим завтраком и завороженно смотреть в одну точку.
Признанных мудрецов Граффеории – телепатов – увы, вы не встретите ни в одном кафе королевства. Эти обособленные ото всех граффы предпочитают утро в уединении. К привычкам телепатов можно отнестись с пониманием: чтение мыслей других людей, согласитесь, – занятие достаточно утомительное. Поэтому-то за телепатами и закрепилась репутация главных затворников Граффеории.
Инициировать в заведении кукловода – граффа, способного дарить неживому признаки живого, – легче всего. Редкий кукловод не считает своим долгом прихватить на завтрак хотя бы одного из своих многочисленных животных. Бывало даже, кукловод брал в сопровождение сразу всех, как это делала почтенная дама в белой широкополой шляпке, чью фигуру Ирвелин встречала весь сентябрь в кофейне «Вилья-Марципана». В двери кофейни почтенная пожилая дама заходила не одна, а в сопровождении полдюжины гладкошерстных кошек; в это утро две кошки ютились на костлявых плечах хозяйки, остальные же вяло семенили вокруг ее ног. Тетушка Люсия, владелица кофейни, всегда провожала процессию самым строжайшим из своих взглядов, но при этом в обслуживании почтенной даме не отказывала – постоянный гость, пусть и такой эксцентричный, был для нее на вес золота.
