Читаем без скачивания Невинные - Магдален Нэб

«Если у вас есть время бегать за малолетками, которые не знают, чего хотят...»

Желая поскорее вернуться в свой кабинет к письмам и фотографиям, он ушел, как только на место прибыл эксперт. Шагая вниз по скрипящему гравию, он слышал, как отдышавшийся Беппе заново рассказывает эксперту всю историю с уточнениями:

— Если вам понадобится со мной связаться, то инспектор знает мое имя и адрес.

— Нет, я думаю, не понадобится. Отойдите в сторонку, ладно?

Он прибавил шагу. Приемная в отделении пустовала. Он заглянул в диспетчерскую, где сквозь треск мотоциклов можно было услышать перекличку патруля.

— Все в порядке?

Молодой карабинер, сидевший за пультом, поднял голову:

— Все хорошо. Тихо.

— Лоренцини?

— У него кто-то есть. Женщина. Она, наверное, там все глаза выплакала. Я отсюда ее слышал, но теперь она, кажется, успокоилась.

— О боже, готов поспорить, что это Моника. Слушайте, когда он закончит, передайте ему, что я у себя и чтобы меня не беспокоили по меньшей мере в течение часа. Никаких звонков.

— Хорошо.

Но и два часа спустя, когда плачущую Монику уже выпроводили и когда сменился мотопатруль, он все сидел за столом, онемев от потрясения. Когда Лоренцини, наконец, в недоумении открыл дверь, инспектор не нашелся что сказать и только уставился на него невидящим взглядом.

— Что с вами? Что случилось?

Инспектор уронил голову на руки и стал тереть глаза. Затем, с глубоким вздохом, он внутренне собрался и попросил:

— Вы бы лучше зашли.

Глава седьмая

— Вы позвонили на Борго-Оньиссанти?

— Нет.

— Вы никому пока не говорили?

— Нет.

Разве это объяснишь? Он просидел здесь бог весть сколько времени как парализованный, потому что стоило ему пошевелиться, стоило сказать кому-то хоть слово или начать что-то предпринимать в отношении увиденного — и оно бы превратилось в реальность. Он старался не дышать, чтобы остановить вращение земли. Он за это в ответе, никуда не денешься. Его вина. И Лоренцини выбивает пальцами барабанную дробь, напрягшись от нетерпения...

— Я думал, как быть, — соврал инспектор. — Не хочу сделать еще хуже...

— Куда же еще хуже? Она мертва. Что может быть хуже смерти?

Лоренцини смерил инспектора взглядом, как бывало всегда, когда его вопиющее здравомыслие сталкивалось с явлением, которое он именовал «сицилийством». С годами Лоренцини научился выдержке, но сейчас он явно ощущал, что не время осторожно ходить вокруг да около, как, по его мнению, привык делать его шеф-южанин.

— Вы хотите, чтобы я позвонил? Или чтобы я сходил туда? Какие трудности? Мы должны действовать! — Лоренцини даже не пытался скрыть раздражения. — Вы представляете, что начнется, если пронюхают газетчики?

— Да.

Вот и Лапо говорил: «Боже милосердый, да если б я трепался, все это попало бы на первую страницу...»

Фотографии были разложены на столе. Красные крыши, купола и башни, снятые с площади Микеланджело, виды долины Арно с Беллогвардо, Понте-Веккьо с моста Санта-Тринита. Перуцци и Иссино в своих длинных фартуках у дверей мастерской, крупные кадры туфель, детали туфель, эскизы туфель.

А затем целая пачка его фотографий. Горящие глаза, красивое лицо с легким румянцем, какой был у Тото, когда он сегодня промчался мимо отца, лицо влюбленного.

— Позвоните ему.

— Что?

— А лучше пошлите кого-нибудь, чтобы его привезли. Нельзя попусту тратить время. Он может скрыться, если все это выйдет наружу! — настаивал Лоренцини.

— Он уже скрылся.

Инспектор наблюдал за лицом Лоренцини. Они были знакомы так давно, что инспектор знал: чем агрессивнее его помощник себя ведет, тем сильнее он расстроен. Сейчас он был очень расстроен.

— Вы, конечно, правы насчет газет, — сказал Гварначча. — Скандала тогда не избежать, но и беспокоиться насчет его исчезновения уже поздно. Никто пока ничего не знает, но поскольку капитан Маэстренжело поручил мне за ним присматривать, то я подумал, что могу позвонить его матери без всяких предлогов. Я был поражен, когда она ответила таким... бодрым голосом. Она, кажется, обрадовалась моему звонку, но сразу, конечно, поняла, что я бы не позвонил просто так.

Разговор вышел у них такой.

— С ним что-то случилось?

— Нет-нет, синьора...

— У него ведь очень опасная работа. Я поневоле беспокоюсь.

— Нет, ничего не случилось, уверяю вас. Я просто хотел кое-что у него спросить... по делу, над которым мы работаем. А как вы себя чувствуете? Меня весьма опечалило известие о вашей болезни.

Она со смехом ответила:

— Да я в жизни никогда не болела!

— Простите, синьора, — выкрутился инспектор, — но у меня создалось такое впечатление — наверняка ложное. Очевидно, ваш сын боится, как бы вы не заболели, так же как и вы боитесь за него, потому что у него опасная работа.

— Не стоит извиняться... Я так соскучилась по нему! Жду не дождусь его следующего отпуска.

— Он не поехал домой! — Лоренцини сразу ухватил суть происшедшего.

— Нет. Она не видела его с Пасхи, когда он привозил к ней свою девушку. Она много о них рассказывала, сказала, что девушка милая, но...

— Иностранка.

— Да. Они все из кожи вон лезли. У них большая семья, и все приглашали ее в гости. Дня не проходило без семейного обеда у какой-нибудь из тетушек, однако, несмотря на все их радушие, были кое-какие нелады. Мать говорит, что она не из тех, кто готов сломать жизнь своим детям, но в браке и без того полно трудностей, а тут еще проблемы культурных различий. Он, по ее словам, совершенно потерял голову от любви, так что ей оставалось только надеяться, что это пройдет. Она была уверена, что я поддержу ее, если... если она со мной всем поделится.

Лоренцини рухнул на стул напротив инспектора. Его агрессивность испарилась, как только до него дошел весь смысл происшедшего. А он-то считал, что худшее уже случилось! Лоренцини, как и инспектор, вдруг замолчал и затих.

Двадцать шесть цветных фотографий Эспозито лежали на столе между ними — красивого, счастливого, светящегося любовью.

— Господи Иисусе... — только и смог проговорить наконец Лоренцини. — Господи Иисусе!

Ночью снова шел дождь, затяжной, проливной дождь, сопровождавшийся далекими раскатами грома. Инспектор лежал в темноте с широко открытыми глазами. То и дело в щели между наружными ставнями вспыхивали бледные молнии, и длинная черная муслиновая штора на секунду бледнела, а затем все снова погружалось во тьму. Будь у них плотные шторы, грозы было бы не слышно и не видно. Или плотные жалюзи. Каждая вспышка молнии отзывалась в нем приступом раздражения. Господи, да как тут уснешь? Он лег только в час ночи, а завтра ему предстоял длинный и трудный день. Тереза дала ему всего лишь чашку бульона, приготовленного на завтра, приправив его сухарями и сыром.

— Ты же знаешь, что если перед сном наешься, тебе будут сниться кошмары.

Ну кошмары ему сегодня все равно не грозят, раз у него в спальне светло, как на празднике фейерверков, а в животе пусто. Во влажном грозовом воздухе его легкая хлопковая пижама липла к телу. Да и простыни под ним отсырели и смялись! Он поерзал плечами, пытаясь расправить складки, но только смял еще больше. Повернулся на бок и сбросил с себя верхнюю простыню. Четыре часа. Легче было бы уснуть при свете ночника, чем при этих проклятых сполохах, но он боялся разбудить Терезу. Установка жалюзи обойдется недешево, ну а что возьмешь с этого лоскута? И о чем она только думает? Эта занавеска все пропускает. Если нельзя спокойно спать в собственном доме, то где можно?

Может быть, встать и снова сходить проверить, как там мальчики? Она будет недовольна, если проснется и заметит. Как в прошлый раз, когда он к ним ходил.

— Уже за полночь. Ты их разбудишь.

— Нет, не разбужу.

— Тогда не зажигай хотя бы свет. Помнишь, как ты их будил, когда они были маленькие?

— Когда они были маленькие, я их вообще не видел. Я был тут один, разве не так? Все их детство прошло мимо меня!

— Не преувеличивай, Салва. И не разбуди их.

И он не стал включать свет, просто постоял в дверях, слушая их дыхание. Он даже поборол искушение укрыть Тото простыней, сброшенной из-за жары.

Ты думаешь, что можешь им помочь, защитить их, а оказывается, ты ничего не можешь. Они не твои дети, они просто другие люди. С тем же успехом ты мог бы и умереть. Ему казалось, что каждая вспышка молнии служит сигналом к повторению у него в голове той сцены. Тото вприпрыжку скачет ему навстречу и кричит: «А я тебя жду»! И каждый раз он хочет раскинуть руки, схватить своего смеющегося малыша, чтобы закружить его, завертеть. Но каждый раз Тото пробегает мимо, не замечая его.

Нет, он не встанет. Он только потревожит их. Тереза права. «Пообещай мне, что ничего ему не скажешь».