советским писателем, нужно было совершить определенную последовательность душевных движений, в результате которых, как выразился сам Герман Азизович, «все внутреннее пространство художника оказывалось плотно и надежно заполнено помоями, гноем и калом». Впитывать творческий продукт такой души, хорошо зная, как она устроена в разрезе, было противно даже нетребовательным строителям коммунизма.
Прошел век, и все изменилось – буквально перевернулось. Теперь уже продукт западного художника превратился в засиженную тремя парткомами стенгазету, мимо которой лучше было проходить не глядя, как делали советские обыватели: понятно было, что внутри – линия партии плюс чье-то желание оседлать ее с профитом. Художник – на этот раз уже западный – оказался обременен таким количеством идеологических установок, что главной его заботой стало изображать расслабленную непринужденность, шагая по единственно разрешенному маршруту.
Но советские писатели хотя бы пытались сохранить себя среди нечистот – они создавали обитаемые острова духа. Западные художники не делали ничего подобного. Они без рефлексии подхватывали любую идеологическую директиву – как глисты, наперегонки спешащие навстречу каловым массам, чтобы вырвать у судьбы главный капиталистический приз: право остаться в организме еще на день…
Ну да, да. Может быть. Но каким же глистом надо было быть, чтобы, как этот Герман Азизович, проползти аж от допотопных советских времен – через крио-фазу – до баночного пятого таера по сердобольской части… Какая уж там совесть. И потом, западные глисты после отсоса хоть о крылатых демонах пели, а наши – все о каких-то залесях…
В сочинение, конечно, этого вставлять не стоило. Прекрасному было весело и так.
* * *
Еще Гольденштерну нравилось смотреть тартаренские ролики и кровавые отчеты о терактах – и Маня теперь часто искала их в сети.
Типичный тартаренский ролик начинался почти как реклама гигиенических тампонов – одетая во все белое девушка гордо шла по улице навстречу новому дню. Это была Зульфия, главная лирическая героиня тартаренского нарратива для центральной Евразии.
Увы, попадались ей одни монстры: пьяные небритые сердоболы в сапогах-крокодилах и малюсеньких кепках «убей вождя», конные улан-баторы с пиками и красными хвостами на шлемах, похотливые уроды, норовящие приобнять и ущипнуть… Уродов и монстров становилось все больше, они обступали девушку в белом, окружали ее плотным кольцом, лезли на нее друг через друга, наваливаясь со всех сторон – так, что бедняжка полностью исчезала под горой их нечистых тел. А потом на месте этой шевелящейся пирамиды сверкала ослепительная белая вспышка – и заполняла собой экран.
На экране появлялось спокойное и сосредоточенное лицо Зульфии в полной боевой косметике – и она, как испуганная орлица, открывала глаза.
Но бояться было нечего. Она уже перенеслась в другое место: сад с золотой листвой под бирюзовым небом. В кадре появлялось улыбающееся лицо шейха Ахмада, чернобородого красавца в фиолетовой чалме, и толпа невероятно красивых девушек в белых ризах и драгоценных поясах приветствовала новую жительницу рая.
ДАЛЬШЕ – ТОЛЬКО СЧАСТЬЕ!
После такого ролика обычно включалась реальная хроника тартаренского подрыва – вернее, его последствий.
Побитые осколками трупы лежали на мостовой вокруг обмылка женского тела с сорванной взрывом одеждой – смотреть на девичью грудь и лицо, идеально сохранившиеся в кровавом месиве, было странно. Почти всегда к обмылку подходили улан-баторы – такие же отталкивающие, как в ролике – и начинали бить своими пиками по голове, целя в глаза, чтобы повредить мозг.
Делали это публично именно для того, чтобы вторая часть ролика не сбылась: были случаи, когда подкупленные тартаренами медики переправляли на дроне мозг террористки в оплаченную тартаренами банку. Поэтому смертницы перед акцией спускали пояс со взрывчаткой в так называемую «зону Ахмада» – область на бедрах, взрыв над которой часто оставлял голову невредимой. Но даже если мозг сохранялся, его немедленно уничтожали под камеру, а потом выкладывали хронику в сеть, чтобы демотивировать сельских дурочек, собравшихся в баночный рай.
Несмотря на свою документальность, контрпропаганда работала плохо – просто потому, что сердоболам никто уже не верил…
Маня понимала, конечно, что Гольденштерну интересны не столько сами ролики, сколько она, смотрящая эти ролики: примерно как со вкусом пастилы у нее во рту. Но тартаренская пропаганда давала минусы к карме – кукуха ведь не знала, что материалы смотрит Гольденштерн, а сказать такое значило получить в карму не просто минус, а двойной жирный минус… Может быть, следовало спросить у Офы, как с этим быть?
Маня все еще стеснялась звонить Офе после их резкого сближения и старалась придумывать для встреч приличные поводы.
Надо было на что-то пожаловаться, но на что? Хронику терактов все смотрели и так, обсуждать это было нелепо. Спазм непонятной тоски после каббалистического анекдота был сущей мелочью. Ничего нового с ней не происходило. Она уже описывала Офе приторможенное и чуть вялое состояние, ставшее для нее нормой после того, как она допустила Гольденштерна к своему импланту. И несколько раз слышала ответы, сводящиеся к одному и тому же: смирись.
Или, как Офа формулировала сама:
– Научись с этим жить и перестанешь это замечать.
Это, конечно, было универсальным ключом ко всем человеческим проблемам. Но, как объяснила Офа, человек не хочет решать свои проблемы. Он хочет от них избавиться.
– А разве это не одно и то же?
– Нет, – сказала Офа. – Избавиться от проблем нельзя. А вот решить их обычно можно. Но рецепт почти всегда в том, чтобы научиться с ними жить. Или хотя бы согласиться мирно от них умереть.
– А если не согласишься?
– Тогда умрешь несогласной. Понимаешь, все мы едем по конвейеру, а сверху на нас падают кирпичи. Можно об этом не думать, а можно кричать и махать руками от страха. Психотерапевт учит спокойно сидеть или лежать, глубоко дышать и улыбаться. И постоянно расслаблять мышцы, потому что огромное большинство умирает не из-за кирпичей, а из-за вызванных страхом спазмов.
– У баночных тоже конвейер? – спросила Маня.
– Тоже, – сказала Офа. – Просто медленнее. И кирпичи другие.
Офа была похожа на одну хулиганку, с которой Маня дружила несколько лет назад во время южного отдыха. Это был нормальный подростковый краш, не кончившийся ничем конкретным – но он был. Значит, Офа нравилась ей из-за этого сходства? Подумав, Маня решила, что такой вопрос может стать хорошим и вполне убедительным поводом для очередной встречи.
Офа встретила ее в той же комнате с незабудками на столе и портретами крэперов на стенах. Увидев Маню, она улыбнулась и тут же принялась раздеваться, кидая свои проловские тряпки на кушетку. Мане это понравилось. Но она все же нашла в себе достаточно неискренности, чтобы задать вопрос перед тем, как началось то, за чем она на самом деле пришла.
Офа махнула рукой – мол, потом. А когда все кончилось, объяснила:
– Этот аватар отражает твой профайл, который система собирала всю твою жизнь. Поэтому
