Читаем без скачивания Черные алмазы - Мор Йокаи

— Эй, смотрите-ка! — воскликнул Феликс. — Любовное свиданье Золушки с ее женихом!

— Вот именно, — безучастно ответил Иван.

— Да запрети же наконец негодяю избивать это прелестное дитя!

Иван пожал плечами.

— Он имеет на это право. Она его невеста. Если я вмешаюсь, он побьет ее еще сильнее. Да и потом, я вижу, парень крепко набрался. В таких случаях с ним не сладить.

— А я тебе докажу, что можно сладить, — сказал Феликс. — Я не могу смотреть, как на моих глазах избивают это прелестное дитя.

— Не вмешивайся, — увещевал его Иван. — Те, кто работает под землей, не очень-то жалуют людей, разодетых в шелка.

— А вот посмотрим! Только, когда я схвачу этого циклопа за руку, крикни: «Господин доктор!»

С этими словами, спрыгнув с дороги, элегантный столичный господин решительно зашагал во двор маленького дома.

Пети Сафран, разумеется, даже бровью не повел при появлении Феликса и продолжал еще сильнее дергать Эвилу за волосы.

— Эй, парень! — крикнул Феликс. — Ты зачем бьешь девушку?

Сафран ответил дерзко:

— Кому какое дело? Она моя нареченная!

От него и в самом деле разило палинкой.

— А, так ты еще жениться собираешься? — воскликнул Феликс, подходя совсем близко к геркулесу, которому едва доставал до плеча. — А тебе можно жениться? Разве ты не военнообязанный?

Пети Сафран тут же выронил поднятый ремень, словно тот превратился в тяжеленную кувалду.

— Я не годен к военной службе, — пробурчал он сквозь зубы. — У меня свидетельство.

— Ах, значит, не годен? А ремнем ты орудуешь отлично!

— Что же это за добрый, честный врач, который выдал тебе свидетельство? С такими ручищами! А ну-ка, позволь!

И тут он дотронулся до вздувшихся бицепсов на руке парня.

— Господин доктор! — раздался в этот момент голос Ивана.

Услышав эти слова и ощутив на своем плече пальцы Феликса, Петер в страхе выпустил волосы Эвилы.

— Ну, погоди, любезный, — сказал Феликс, взмахнув у него перед носом тоненьким стеком из китового уса, завтра утром придешь на переосвидетельствование, и я проверю, какая у тебя хворь и почему ты не можешь служитьв солдатах. Для того я сюда и приехал!

В эту минуту в голове Петера Сафрана мелькнула спасительная мысль, и он тут же закосил. Феликс только посмеялся.

— Э, любезный, так-то и я могу. — И он тоже скосил глаза. — Завтра я тебя освидетельствую.

Как только он это произнес, Пети Сафран повернулся, бросился в противоположный конец двора, перемахнул через изгородь и, не оглядываясь, побежал к лесу.

Иван был ошеломлен столь поразительной победой Феликса. При всей физической силе и личной храбрости он не добился бы ничего хорошего, вмешавшись в дела Сафрана, а этот изящный, изнеженный франтик в два счета заставил негодяя перескочить через забор и дать стрекача.

Иван почувствовал угрызения совести, ему стало стыдно. Он заметил, что Феликс намерен задержаться, поговорить с девушкой. Беренду не хотелось быть свидетелем этой сцены.

— Пойдемте, — обратился он к Ронэ, — господин Каульман нас догонит.

И они отправились дальше. Осмотрели все что могли, но с господином Каульманом встретились лишь добрый час спустя, когда возвращались обратно. Он сказал, что искал их, но не нашел.

Оставшись наедине с девушкой во дворе маленького домишки, Феликс с барственно снисходительным сочувствием в голосе спросил:

— В чем ты провинилась перед этим человеком, за что он тебя бил?

Девушка быстро вытерла передником глаза и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, в ней проглядывали боль и горечь. Актрисой она была явно неопытной.

— О сударь, это просто шутка! Он со мной шутил.

— Хорошие шуточки! Погляди, у тебя шея вспухла и посинела от ударов ремня.

Феликс подал девушке маленькое карманное зеркальце. Посмотревшись в него, она вся вспыхнула; быть может, синяки вызвали в ней гнев.

— Видите ли, сударь, — помрачнев, заговорила она, — дело вот в чем. У меня есть братишка, калека. Мы с ним от одного отца, от одной матери. Когда отец умер, мать вышла замуж за другого. Он был запойным пьяницей. Всегда нас бил да гнал из дому. Как-то, когда братишке было всего три года, отчим разозлился за что-то и сбросил его со стола, куда малыша посадила мать. Он упал, сломал себе спину, стал калекой. Грудь и спина у него искривились, и он задыхается, когда говорит. А виной всему отчим. Мальчик превратился в калеку, и отчим принялся еще больше его мучить да изводить. Я защищала, так он на мне вымещал зло. Ох, и доставалось же мне! Особенно когда мать умерла. А потом и отчим свалился пьяный в шахтный колодец и сломал себе шею. С тех пор мы остались одни. Живем на то, что я заработаю. Петер хочет на мне теперь жениться. Но он не выносит бедного братца, все твердит: пусть побираться идет. Такой уродище на двух костылях много милостыни насобирает на ярмарках да на папертях. Сегодня мы тоже из-за брата поссорились. Петер зашел за мной, чтоб идти в церковь. Нас сегодня в третий раз оглашают. Я сказала, что буду сейчас готова, только подогрею брату тертой картошки с молоком. Мальчик сидел на пороге и ждал, когда я дам ему поесть. «Чего? Картошку с молоком этой лягушке? — закричал Петер. — Помоев ему налей, от них черепахи жиреют». Он подошел к ребенку, взял его за уши и приподнял над землей — у мальчика даже уши хрустнули. А братец, когда его обижают, не плачет, а только глазами хлопает и рот открывает, будто молча, да горько так молит пожалеть его. Я сказала Петеру, чтобы он не трогал братика, я этого не потерплю. «А чего эта жаба не ходит побираться? Чего не сидит на паперти, чего с сумой по деревням не таскается? Никогда еще люди не видывали такого страшилища! А он дома хочет бездельничать! Уродина чертова!»

Тут у девушки на глаза навернулись слезы.

— Ну, разве он виноват, бедняжка, что такой некрасивый? Не бог его таким сделал, а отчим. Я уж и добром просила Петера оставить мальчонку в покое, он ведь брат мне родной, его обидеть, все равно что меня. Так пусть лучше он меня ударит. «Я и тебя отлуплю! — завопил Петер. — Коли еще хоть слово скажешь!» Ухватил братишку за уши и поволок со двора. «Иди, головастик, ступай на паперть, не то съем тебя!» И уставился на бедняжку так, что тот даже закричал с перепугу. Я рассердилась, подбежала к нему, вырвала братца. «Не смей мучить ребенка, или между нами все кончено!» Братик в печку залез, а Петер разозлился, что я не дала мальчонку мучить, оттаскал меня за волосы и избил. Теперь уж так каждый день будет.

— Нет, дочь моя, — произнес Феликс, — этому не бывать, твоему жениху придется отслужить свой срок в солдатах. Не дело это, чтобы здоровый, сильный парень отлынивал от солдатчины. Если все так поступать станут, кто же, черт побери, будет защищать императора и страну? Такое нельзя допускать.

— Вы на самом деле доктор? — нерешительно спросила девушка.

— Да, разумеется, доктор!

Слабый луч надежды осветил лицо девушки.

— Тогда вы, может, посмотрите, нельзя ли вылечить моего братишку?

— Почему же не посмотреть? Принеси-ка его сюда!

Эвила вошла в кухню и после долгих просьб и уговоров вытащила маленького калеку из духовки, куда он спрятался от своего преследователя.

Это и в самом деле был исключительный экземпляр загубленного человеческого материала. Словно у природы не хватило закваски, и она наскребла отовсюду остатков, чтобы замесить этого людского последыша. Руки и ноги у него двигались беспорядочно, сами по себе, не подчиняясь его воле.

Эвила взяла на руки маленького, хилого уродца и, уговаривая не бояться барина, покрывала поцелуями пергаментную мордочку крохотного старичка.

Феликс серьезно, как врач, осмотрел калеку, а потом с самоуверенностью шарлатана произнес:

— О, эта болезнь излечима! Нужно только время и уход. В Вене есть одна лечебница, называется она ортопедической клиникой, из таких калек, как твой брат, там делают бравых, стройных молодцев.

— Правда? — спросила девушка, схватив Феликса за руку. — И туда примут Яношку? Но ведь на это нужно много денег, да? Нельзя ли мне пойти служить в эту лечебницу, а что заработаю, на Яношкино леченье пойдет?

— Почему же нельзя! — с серьезным видом произнес Феликс. — Особенно если я тебя порекомендую, у меня там большие связи. Мне стоит лишь слово сказать.

— О, помогите мне, бог вас благословит, пожалуйста, помогите! — пролепетала девушка, горько рыдая, и бросилась на колени, осыпая руки Феликса поцелуями. — Я буду служить им, буду днем и ночью на них работать. Даже собаку могут не держать, я им вместо собаки буду, только бы вылечили Яношку, сделали из него человека, чтоб не просил он милостыню на церковной паперти. Далеко эта Вена?

Феликс рассмеялся.

— Уж не думаешь ли ты, что сможешь донести туда братца на руках? Но об этом не заботься! Если я даю слово, то всегда его держу. Я здесь со своей коляской. Могу прихватить вас с собой, если хочешь.